Чтение онлайн

Только однажды дело дошло до того, что редакции пришлось снять целый материал. Это была моя статья "Картины морали 30-х годов". Где-то в середине апреля я повстречал на улице старого рабочего, с которым познакомился год назад в одной пивной в квартале пролов. Я привел его в бильярдную кафе "Под каштаном" и за бутылкой джина «Победа» расспросил о том, какой была повседневная жизнь до революции. Джин развязал ему язык, и он рассказал, как венчался во взятом напрокат цилиндре, как летними вечерами пил пиво и играл в карты. Он говорил, что в те дни прямо на улицах повсюду торговали апельсинами и бананами, и во всех подробностях припомнил благотворительный бал в Сохо. О забастовках же и

классовой борьбе он тогда и слышать не хотел.

Я никогда не считал себя хорошим журналистом, но эта статья мне удалась. Тем не менее редакцию она не удовлетворила. Выступила против нее и Джулия.

— Суть статьи, — возмущенно говорила она, — сводится к тому, что один-единственный серенький день 30-х годов куда веселее, чем весь послереволюционный период!

Сайм заметил, что, по всей вероятности, так оно и было, но именно поэтому статью не пропустит цензор.

— Подожди еще месяц-другой, — дружески посоветовал он мне. — Будущее работает на прошлое.

Уайтерс высказался за то, чтобы вложить в уста старика хотя бы одну фразу об угнетении и эксплуатации в те времена, иначе материал будет воспринят как "абсолютно неправдоподобный". Парсонс ничего не сказал — как всегда в напряженной ситуации, он только нервно закашлялся. В конце концов я сам решил воздержаться от публикации статьи.

Наши отношения с Джулией ухудшились. У меня время от времени случались любовные связи. Джулия же, разойдясь с Дэвидом, перешла к Уайтерсу, а потом к Сайму. Была и другая причина ее отдаления от «ЛПТ» и от "Понедельничного клуба". Теперь она посвящала всю свою энергию и изобретательность организации театра, готовившего постановку шекспировского "Гамлета".

Последней великой заслугой Джулии была кампания против обязательной телевизионной физзарядки. Ей удалось привлечь на свою сторону одного тупоголового чиновника из министерства правды — некоего Тиллотсона. Он согласился подписать статью, хотя из-за его полной бездарности написать все пришлось Уайтерсу.

Как прекрасно чувствует себя человек, когда, рано встав и выпрыгнув из кровати, он разминает свои вялые члены! Раз-два, левой-правой — эти команды следуют ритму нашего сердца. Наш организм, как и наше сознание, нуждается в этих движениях. Природа требует свое.

Именно из этого исходила партия, обязав каждого партийца делать утреннюю физзарядку. Телекран, это великое достижение нашего времени, сделал возможным централизованное выполнение столь полезных для здоровья движений.

К несчастью, эта в сущности своей разумная мысль, как и многие другие, подверглась деформации в ходе ее исполнения. [38] Рабочие робко стоят перед экраном, с которого неизвестная товарищ женщина кричит на них воинственным, грубым, нередко даже оскорбительным тоном. Упражнения, которых она требует, для многих слишком утомительны. Это отнимает рождаемое приятным предвкушением предстоящего труда ощущение телесной радости, которое есть цель утренней физзарядки.

Не лучше ли было бы, скромно предлагаем мы, довериться инстинкту граждан и предоставить им самим выбирать время дня и характер упражнений, которые они хотели бы выполнять по велению долга? По моему мнению, подобная реформа не противоречила бы ни железным законам ангсоца, ни практике нашего общества. [39]

Э.Тиллотсон,

член

партии, заслуженный спортсмен

В марте все мы были еще почти одинаковыми. Различия начали постепенно появляться позже. Сначала они не затрагивали наших взглядов: было очевидно, что все мы стремимся бороться с наследием Старшего Брата. Каждый в своей области делал одно и то же — мы понемногу расширяли брешь, которую приоткрыла перед нами власть. Но вскоре характер и темперамент каждого из нас начали меняться — или, может быть, они и раньше были разными, только мы это не сразу заметили? Веселый Уайтерс и всегда сонный Парсонс, саркастически настроенный Сайм и тщеславный Амплфорт прекрасно дополняли друг друга. Мне казалось, что и моя осмотрительность очень полезна рядом с безоглядным радикализмом Смита.

Со временем различия становились все более очевидными. Например, Парсонс в самые решительные моменты наших редакционных совещаний вставал и уходил. Он оправдывался тем, что должен ложиться спать не позже одиннадцати, иначе не помогает снотворное. Я думаю, что причиной этих уходов была деспотичность его жены. Как однажды сухо заметил Сайм, для контроля за Парсонсом не нужна никакая полиция мыслей: он и без нее находится под постоянным надзором. Кроме того, мы никогда не знали, где и как Парсонс пожинает плоды поклонения, которое он заслужил среди восторженных молодых девушек своим оригинальным историческим мышлением. В таких делах Парсонс был очень застенчив. "Вы, кроме этого, больше ни о чем не думаете", — отшучивался он, краснея.

Особый такт приходилось проявлять по отношению к Амплфорту. В отличие от Парсонса, он всегда докладывал о всех своих успехах у женщин, хотя на самом деле любил только себя самого. На наших редакционных заседаниях он иногда не желал говорить ни о чем, кроме своих стихов. Пространно, во всех подробностях он разъяснял скрытую внутреннюю красоту своей поэзии, считая, что без этого мы, дилетанты, ее не оценим. "Знаешь, Дэвид, — сказал ему как-то Сайм, — твои комментарии куда разнообразнее и интереснее, чем твои стихи". На следующее заседание Дэвид не явился. Позже мы все отправились в его маленькую однокомнатную квартирку, стены которой были оклеены фотографиями и его стихами, напечатанными в "ЛПТ".

— Найдите себе поэта получше! — крикнул он пронзительно, приоткрыв дверь. Впустил он нас только после того, как мы передали ему в знак глубокого раскаяния бутылку виски со складов внутренней партии.

Больше всего Дэвид боялся, что следующие поколения будут знать его только как поэта «ЛПТ». Он не любил, когда мы говорили о политических достоинствах его стихов, и глубоко завидовал тем своим коллегам-поэтам, кто при первом дуновении свободы отвернулся от политики и целиком посвятил себя так называемой "чистой поэзии". Особенно задевали его ядовитые замечания кое-кого из этих поэтов, будто его политическая агитация — всего лишь своеобразная компенсация за недостаток поэтического таланта. Он обижался и на Сайма, который хоть и был его другом, но предпочитал стихи Суинберна и Элиота.