«...Ваш дядя и друг Соломон»
Шрифт:
Нечто из давней юности сверкнуло в ее глазах, и брат мой Йосеф кивнул головой в знак одобрения.
Пришел я к Элимелеху. Он сидел у стола. Кофейная чашка перед ним была полна окурков. Новое кресло опустело, домашние туфли были задвинуты в угол. Лицо его было бледным и он вновь начал горбиться. Увидев меня, побледнел еще больше, и слова сами собой вырвались из его уст:
«Я виноват в ее смерти. Она была слишком слаба, чтобы понести и родить ребенка».
«Кто может знать, Элимелех…»
«Я мог знать. Я не имел права превращать свободную птицу в жену и мать».
«Есть ли иной путь доказать женщине свою любовь?»
«Какой толк в любви,
Плач ребенка донесся из угла комнаты. Подбежал к кроватке увидеть ребенка Элимелеха – Мойшеле. Спросил:
«Кто за ним ухаживает?»
«Марыля».
«Элимелех, Машенька узнала о твоей беде, нет у нее детей, и она просила меня передать тебе, что она хочет растить твоего сына. Говорила от всего сердца».
Что-то блеснуло в погасших глазах Элимелеха, нечто подобное ненависти. Хмурясь, он сказал:
«Отдать сына Машеньке? Отдать ей мою душу? Нет! Не отдам я второй раз мою душу Машеньке».
«Нет, Элимелех. Ты не отдашь ей вторично свою душу»…
Спустя некоторое время забеременела и Машенька. Родила дочь – Адас. Многие годы я играл с ней в игры Элимелеха и рассказывал ей сказки о моем пропавшем друге. Когда я понял, что он в кибуц не вернется, сказал я ей, что нашел его. В один из летних дней застал я Мойшеле одного в квартире. Ребенок обрадовано сказал:
«Как хорошо, что ты пришел, дядя Соломон. Завтра отец мне расскажет сказку о Дум-Доме».
И рассказал мне ребенок эту красивую сказку о Дум-Доме, и сошла на меня большая печаль. Элимелех построил некую утопию о кибуце, в которой он жил так, как ему мечталось жить все годы. Понял я, что Элимелех уже никогда не вернется в реальный кибуц. И сказал девочке Адас:
«Нашел я своего друга Элимелеха. Среди стен Иерусалима»…
Завершился рассказ о Элимелехе. Начав этот рассказ от Шлойме Гринблата, я хочу завершить его вопросом к Богу. Когда человек видит себя одиноким в мире, мысли его обращаются поверх всего к вечности, и поиски вечности приводят его к Богу. И я в своем одиночестве, в пустой своей квартире, обращаюсь к Нему с вопросом:
«Господи, недобрый мой Бог, почему свое равнодушие и холод мир обращает против определенных людей? Ведь это их убивает. Добрые и дорогие мне люди вынуждены всю жизнь до последнего дня прозябать в этом холоде – и нет им спасения».
Глава шестнадцатая
Адас
Дорогой дядя Соломон, погрузилась я в кресло Элимелеха. На коленях моих доска, на которой лежат листы бумаги. Я собираюсь завершить мой рассказ. Что мне тебе сказать? Не смогу я осуществить твои мечтания. Ты про сишь перенести в кибуц все работы Элимелеха, все его статуэтки, рисунки. Скрипку вернуть Мойшеле. Мне ли быть хранительницей всех кладов Элимелеха? Я ведь изменница. Изменила мужу Мойшеле, изменила любимому мной Рами, изменяю и твоим мечтам. Но хуже всего то, что нет у меня выбора. Только – измена. Может, это приговор времени в период смены поколений? Может, это обнажившие себя пучины жизни. В мечтах можно лишь парить, но не осуществлять их в реальности. Я – наказание Мойшеле, наказание Рами, и твое наказание, дядя Соломон.
Как-то ты говорил со мной о правильном взгляде, который может привести к истинной мере во взаимоотношении личной судьбы с общей, со всеми важными событиями, совершающимися вокруг сегодня, вчера и завтра. Ты умеешь находить решения своих проблем в общественной деятельности. У меня же навсегда прошло влияние этого наркотика, и раскрылись глаза. Я знаю совершенно ясно, что я одна,
Накануне весны Рами вернулся из госпиталя. Он все еще немного хромает, в остальном же он снова тот Рами, каким был раньше. Даже малюсенького шрама не осталось на его лице. Борода выросла и покрыла грудь. Шевелюра стала просто дикой, и он похож на вставшего дыбом льва, который сбежал из клетки и рыщет в поисках жертвы. Я – эта жертва. Да, я счастлива – быть его жертвой.
Когда в нашу долину приходит весна, все зеленеет, все цветет до того, что голова кружится от сверкающей зелени. Все искрится на солнце, гора своими утесами, двор кибуца своими деревьями, цветами, клумбами, тропами. Крыши домов омыты и пылают красной черепицей. Деревья расширяют свои кроны, пытаясь жадно захватить как можно больше пространства, птицы чирикают и поют. Все эти ароматы просто преследуют меня и Рами. Светящаяся зелень стала убежищем нашей любви.
Гора предназначена для любовных встреч. Квартира моя закрыта для Рами. Даже на порог дома Мойшеле он не желает ступить. Комната же Рами в бараке холостяков, где проживают вернувшиеся из армии до свадьбы, закрыта для меня. Стены барака слишком тонки, чтобы скрывать тайну любовных встреч. Вот мы и выбрали место в зелени, покрывающей гору, среди овечьих стад. По рекомендации врача, Рами должен излечивать свою хромоту длительными прогулками. Он стал пастухом, и целый день гуляет со стадом в горах. Я работаю в утренней смене на кухне, и поднимаюсь к Рами на гору в обеденные часы. Если у меня вечерняя смена, иду к Рами ранним утром. Бывают ночи, когда мы поднимаемся на самую вершину горы, к дум-пальме, которая одиноко устремлена в небо.
Дорога к Рами нелегка. Чтобы хранить нашу тайну, я не пользуюсь проселочной дорогой, видной всем. Я петляю по тропам между скалами и утесами, между колючими кустами и чертополохом, в густых травах. Но все это не помогает. В кибуце шепотки сплетен ширятся кругами вокруг нас, и каждый раз я нахожу более тяжелую дорогу, сквозь заросли и бурелом, более крутую, чтобы скрыться от глаз, но все более обнажаюсь перед ними.
Все есть у этой горы. Острые вершины, глубоко рассеченные ущелья, узкие расселины, петляющие тропы, зеленые возвышенности, серые плато. На крутых склонах произрастает уйма злаков – пища для овец. Я поднимаюсь по петлям дороги, и Рами ковыляет навстречу. Несмотря на хромоту, он легко движется между скал, камней и трав. Протягивает мне руку, чтобы помочь взобраться на вершину скалы.
Всегда у него готова для меня пастушья еда. Ранним утром он ожидает меня с завтраком, в полдень – с обедом. В его суме есть все необходимое. Он отлично готовит салаты, кофе наливает из солдатской фляжки. Мы жуем хлеб, тычем вилки в салат, запиваем кофе.
И все это время взгляды наши прикованы к долине. Красные крыши домов кибуца, кажется, растут вместе с массой их окружающих декоративных деревьев. Следующим обширным кругом возлегают цитрусовые сады, оливковые плантации, аллеи кипарисов и сосен. Зелень всех оттенков переливается в пространстве, и с высоты эта зелень деревьев и трав медленно колышется под ветром, проливаясь из-под горы длинными долинными волнами и посверкивая под солнцем зеркалами прудов.