Чтение онлайн

Были потом другие места, были другие переводы, он хотел стать преподавателем, он вбегал в помещение и кричал: «Я уже преподаватель! Мне предложили! Там что: написал лекции – и свободен!» – и убегал писать лекции. Но место то как-то вскоре подохло, а лекции сгнили. Потом он собирался стать начальником курса, командиром роты…

Пять лет он не брался за ручку двери отдела кадров. Пять лет! За это время страна выполнила и перевыполнила! (Елки зеленые!)

– Раз-ре-шите? – Валера не узнал свой голос и вполз. Зачем-то же его все-таки вызвали! Он покрылся испариной

предчувствия. Сердце прыгало и стучало по пищеводу.

– А-а-а… Валера, – улыбнулся ему отдел кадров среди бумаг через стол, – заходи, заходи, садись, наш перспективный офицер, хе-хе…

Валера не сел, он боялся не встать.

– Вот! Переводим тебя в институт, в Ленинград, приказ с квартирой, науку вбок задвигать, – улыбнулся еще неоднократно отдел кадров, – будь она неладна!

– А когда? – Валера тупо ворочал языком.

– А как соберешь документы, характеристики, печати – ну, ты сам знаешь. Иди готовься, – и отдел кадров, не видя уже Валеру, нагнулся и нырнул в свои бумаги.

Тот вышел, не помня как, и прислонился к стене. Сердце подобралось ко рту и тюкало в барабанных перепонках. Обманут, врут, обманут! И вдруг вспыхнула, хлынула радость, весенний ветер, цветущая вишня, охапки тюльпанов, горькая свежесть свободы, навстречу пошла жена в розовом старом халатике.

Валера сильно вздохнул. Может быть, слишком сильно, потому что коридор с мерцающими лампочками вдруг задвигался, накренился набок и улетел.

Свет померк. Валера, роя ногами, заскользил по стеночке и совершенно уже не услышал топота и кутерьмы. Бедняга, прости тебя Господи! Радость приступом взяла его сердце.

Как же все-таки на севере начинается весна? Ах, да-да-да, она начинается с огромного солнечного зайчика, который однажды утром, вдруг зацепившись за вершину сопки, надолго там остается. Или еще появляются вороны – основательная, могучая птица, воздушный акробат.

Они появляются парами, потом у них начинается нежное синхронное плаванье в небесах, а затем и большая морская чайка, прозванная за свою прожорливость бакланом, начинает кричать: «И-я-и-я-и-я!» – конечно же, и ты, кто же сомневался?

А летом на верхних болотцах можно найти скромницу морошку на тонкой ножке и ягель – серебристый и светло-зеленый, почти желтый, превращающий скалы и валуны в королевские коралловые рифы. Он расстилается упругим ковром, да таким плотным, что, кажется, нигде, насколько хватает глаз, ни былинки, ни соринки – все так чисто, и валуны все на своих местах, будто здесь только и должны быть, и вода в озерах, озерцах, ручейках, лужах то стоит, то сочится, перетекает, пропитывая мох насквозь, – она такая необыкновенная, что все время хочется напиться, – и вероника, брусника, черника, голубика – все они там, где нужно, именно там, где и должны быть.

А небо вдруг голубое, а потом откуда-то набежала тучка, и от нее легла тень, а потом солнечные лучи пробиваются наконец, и длинные солнечные трубы потянулись к земле, их много-много, целый пучок.

А осенью березки словно взрываются желтым цветом, а

рядом – красная листва облетающей черники с множеством голубых глаз-ягод и стоят молодые грибы – толстые, насупившиеся мальчишки – как на все это наступить?

А природа уже успокоилась, словно кошка, которая, несмотря ни на что, все же вывела своих котят, и они у нее выросли – можно отпускать.

Все это видится человеку, засунутому, как матрешка, в несколько железных оболочек: сперва в один корпус, потом еще, потом – оболочка отсека, а затем уже пост – тесная конура, и все это притоплено в бесконечном океане, на глубине, скажем, в сто пятьдесят метров, и в какой-то момент глубина может сделаться больше, и еще больше, и он будет погружаться вместе с этой железной дурищей, которая почему-то плавает и угрожает чему-то. А она будет, погружаясь, исчезать наподобие монетки, которую бросили в воду и которая, прежде чем утонуть, успевает вспыхнуть в глубине несколько раз.

А человек сидит в кресле внутри этого страшилища и, закрыв глаза, вызывает видения весны, лета, осени. Только зиму он не вызывает, потому что когда он придет с моря домой – дай-то Бог, конечно, – будет зима, и он выпрыгнет в двадцатиградусный мороз, и он будет ходить полупьяный от этой свежести, будет шляться по пирсу, улыбаться всему и всем и спрашивать у всех: «Ну, как наши дела?» – не дожидаясь ответа.

Он так будет ходить до тех пор, пока ему от холода просто не станет больно, и тогда он снова нырнет в свою железную матрешку, скатится по трапу и забьется в тесную конуру – па свой пост – и положит руки на теплые приборы, чтобы согреться, а потом повернется и прижмется к ним спиной.

А вы знаете, когда подводники теряют почву из-под ног? Вернее, они, конечно же, теряют под собой палубу. Хотите знать, как они себя при этом ведут? Сейчас расскажу.

Все это происходит тогда, когда на полном ходу заклинивает большие кормовые горизонтальные рули на погружение. Их как бы закусывает какая-то неведомая сила, и тогда лодка – почти десять тысяч тонн – железа и людей – бросается в глубину. Это немного напоминает бег с горы, когда ступил, а под ногами земли вдруг не стало, и ты летишь вниз, и тебя встряхивает так сильно, что темнеет в глазах, и хотя ты не успел испугаться с самого начала, осознаешь себя собою только с некоторого момента, когда начинаешь барахтаться и бороться с незакрепленными ящиками, которые валятся откуда-то сверху вперемешку с документацией на тебя и друг на друга.

Но вот ты вырвался, выбрался, зацепился руками за трубопроводы и повис, а вокруг кричат все – и ты только теперь вспоминаешь, что ты в центральном посту, и теперь только различаешь команды: «Обе турбины полный назад! Пузырь в нос!» И так же, как все, каким-то десятым чувством осознаешь, что команда дошла и обе турбины, завывая, как стая гиен, пережевывая при этом что-то свое там, у себя внутри, превозмогая собственную инерцию, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей действительно раскручиваются назад на полную катушку,