...начинают и проигрывают
Шрифт:
— Неправильно?— удивился Арвид. Разве с одним?
— Ух ты!— подмигнув мне тайком, смущенно за скреб в затылке Седой-боевой.
Все как грохнут…,
Какой он молодец, наш Седой-боевой!
В тот вечер по госпиталю дежурил Борис Семенович, и он тоже принял участие в нашей атаке на Арвида, пожалуй, успешнее всех:
— Честное слово, товарищ Ванаг, если бы меня подозревали в преступлении, то лучшего следователя я себе и желать бы не стал.
— Думаете, пощадит?— спросил я чуть-чуть уязвленно.
— Думаю — разберется объективно.— Борис Семенович с укором смотрел на меня сквозь очки…
Через несколько
— Поодиночке, среди опытных сотрудников, легче будет освоить дело,— пояснил наш новый шеф — начальник горотдела милиции майор Василий Кузьмич Никандров,— А там посмотрим…
Трудно было возразить: ни я, ни Арвид не знали оперативной работы.
Зато с квартирой мы устроились просто отлично. Как ни странно, помог подполковник Куранов. Вызвал меня, по своим административным склонностям, прямо в кабинет «ССЗ"— начальник госпиталя, которого он замещал, надолго застрял на курсах,— посмотрел искоса.
— Поселитесь на квартире одного нашего врача,— и пододвинул записку с адресом.— Его самого недавно отправили во фронтовой санбат, руководство госпиталя договорилось с женой.
— Спасибо за заботу,— холодно поблагодарил я,— но нас двое.
Он поморщился:
— Прерывать старших — признак дурного тона не только в армии.— Пожевал губами и добавил:— Мы договорились насчет двоих. Не смею вас больше задерживать.
В коридоре, привычно злясь на него, я вдруг подумал, что ведь никто, ни один человек не сделал нам столько добра, как Куранов. Ну, раны лечил — это, можно сказать, по служебной обязанности. А остальное? Я быстренько перебрал в уме: живем в палате, питаемся тоже в госпитальной столовой, в нарушение всех правил, квартиру нам подыскал, с секретарем райкома — теперь я уверен!— о нас говорил… Вот начальник госпиталя, мягкий, приятный человек. А сделал бы он столько для нас?
Я вернулся, приоткрыл дверь:
— Товарищ подполковник, большое-большое вам спасибо.
Куранов поднял голову от кипы бумаг, уставился на меня, опустив уголки рта, от чего лицо стало кислым.
— За все!— добавил я.
— А!— Он чуть качнул длинными пальцами, что, вероятно, должно было означать: какие пустяки!
И снова в свои бумаги.
Мне оставалось только закрыть тихонько дверь и идти в палату радовать Арвида, удивляясь дорогой странному умению этого чертова Куранова и всех людей подобного сорта запутывать еще больше и без того непростые человеческие отношения. Ведь доброе делают, доброе, но так, что хочется их же ругать.
А может, они вообще не задумываются о добре и зле и о том, как это выглядит со стороны? Просто делают, что считают нужным — и все!
4.
По личной просьбе майора Никандрова нас прикрепили к комбинатской столовой номер пять, которая считалась лучшей в городе. Мы сдали туда свои только что полученные карточки на хлеб, жиры, сахар и прочие жизненные блага, и так как столовая работала круглые сутки, вопрос с питанием можно было считать относительно решенным.
— Вам повезло,— сказал Василий Кузьмич, поговорив о нас по телефону с директором и получив его согласие -Это у них единственная столовая не на территории комбината.
— А на территории разве нельзя?
— Куда сложнее!
—
— Даже работникам милиции… Цех «Б»,— произнес он коротко и значительно. Я понял: расспрашивать не следует, нечто очень секретное.
Так я впервые услышал о существовании цеха «Б»…
Подходил к концу последний день трехсуточного отпуска, который предоставили нам с Арвидом для устройства всяких личных дел.
Торжественная церемония переезда на квартиру, вернее, перехода, так как перевозить было нечего и не на чем, состоялась часов в пять вечера. В ней приняла участие половина новых жильцов, то есть я; Арвид должен был прийти позднее, он задержался в секторе учета райкома.
За день до этого мы познакомились с хозяйкой Варварой Сергеевной, маленькой, хрупкой, неутомимой и подвижной, как волчок, женщиной — никогда бы не подумал, что вот так выглядит бригадир одной из прославленных в городе фронтовых бригад химического комбината. Мне все казалось, когда я читал в газетах о делах таких бригад, что их возглавляют мужчины или если уж женщины, то обязательно здоровенные, мужеподобные, этакие Поддубные в юбках. Ведь шутка сказать: двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки с отдачей всех сил, почти без выходных! А питание… Мы уже успели на своем опыте познать, как обстоит с питанием в «гражданке».
Варвара Сергеевна, бледнолицая, светловолосая, в белом рабочем халате, мелькала по неприбранной маленькой комнате, как солнечный зайчик, пущенный зеркальцем из дома напротив,— мы с Арвидом едва успевали поворачиваться к ней лицом. Она спрашивала, рассказывала сама и одновременно убирала со стола, подметала пол, затапливала печь, делала мимоходом, или, лучше сказать, мимобегом, еще десяток всевозможных мелких дел.
Количественные изменения тут же, на наших изумленных глазах, переходили в качественные. В комнате вдруг сразу стало чисто, уютно, а когда все скамьи и табуретки были расставлены по местам, то даже и просторно.
Варвара Сергеевна схватила платок с вешалки, сунула мне в руку ключ:
— Одна к вам просьба, ребята. Вечером, когда будете приходить домой, загоняйте с улицы моего пострела. Совсем от рук отбился, прямо беда!
И упорхнула, часто перебирая тоненькими, в латаных — перелатаных валенках, ножками, обратно к себе на комбинат — она отпросилась ненадолго, только чтобы встретиться с нами.
А как звать пострела — сказать позабыла…
Наше новое жилье помещалось в длинном, как океанский корабль, двухэтажном бараке с такими же длинными коридорами на каждом этаже. Внутри сходство с кораблем, только не с комфортабельным лайнером, а с аварийным доходягой, еще больше увеличивалось — по обе стороны коридора, наподобие кают, тянулись бесчисленные комнаты.
На весь коридор горела одна-единственная слабосильная лампочка, и ее малиновая нить не столько светила, сколько позволяла держать правильное направление, впрочем, не без риска ткнуться носом в стенку где-нибудь в дальнем темном конце.
Нем с Арвидом и здесь повезло: дверь комнаты Варвары Сергеевны находилась почти под лампочкой.
Первый раз за войну я открыл дверь собственным ключом. Поставил в крохотном тамбуре оба наших тощих рюкзака, скинул шинель и тяжело опустился на скамью возле входа. Нога ныла капризно и тоскливо, как избалованная грудняшка; почуяла уже койку, про-клятая!