...начинают и проигрывают
Шрифт:
13.
Расследование убийства шофера Васина быстро подвигалось к завершению. Оставалось только составить обвинительное заключение. Адвокат Арсеньев, который попрежнему просиживал долгие часы на допросах Андрея Смагина, попросил у меня для ознакомления все дело. Тут же, в моем кабинете, просмотрел показания свидетелей, внимательно прочитал все протоколы допросов Изосимова и Бондаря. И снова никаких записей!
— Ну как, Евгений Ильич?— спросил я не без ехидства, принимая от него довольно уже объемистую папку.— Находите ли вы здесь достаточно опорных пунктов для защиты?
—
Я поинтересовался простодушно:
— Разве у вас есть еще и другие?
Он шутливо погрозил пальцем:
— Хотите раньше времени заглянуть в мои карты?
Нет, серьезно. Может, я что-нибудь упустил?
— А если серьезно…— Арсеньев вытащил из внутреннего кармана своего изрядно поношенного пиджака старомодные серебряные часы с затейливыми узорами на крышке.— Нет, к сожалению, сегодня уже поздно, не смогу, пора в суд… Давайте завтра утречком пораньше, а? Только смотрите, чтобы ваши коллеги потом не гово рили, что я вас опутал, загипнотизировал, приворожил.
И засмеялся своим коротким, отрывистым смехом из единственного «ха»…
На следующее утро я без толку прождал Арсеньева до одиннадцати часов, а потом, разозлившись и обозвав его про себя старым трепачом, спешно сел за обвинительное заключение. Все было заранее продумано, до последнего слова, и поэтому написалось быстро и без каких-либо затруднений.
Майор Антонов усадил меня в кресло, а сам нацепил очки и стал читать. Я ждал в нервном напряжении. Будут у него замечания или нет? Вот взялся за карандаш. Ошибка? Нет, просто так, вертит в пальцах.
— А как считает Евгений Ильич?— Майор Антонов перевернул последний лист дела, снял очки.
— Да мы с ним подробно так и не переговорили. Хотели сегодня утром; я ждал — не пришел.
— Странно! Он человек на диво аккуратный. Если только сердце — частенько его подводит.
Момент был подходящий, чтобы побольше разузнать о заинтересовавшем меня адвокате-археологе.
— В отделении говорят, вы с ним друзья…
Майор Антонов бросил на меня исподлобья быстрый взгляд, словно прикидывая, с какой целью я это сказал. Решил, очевидно, что без всякой задней мысли. Строгие глаза его подобрели.
— Глас народа — глас божий. Раз говорят, значит, есть к тому основания. Но, разумеется, не без преувеличений, как всегда. В шахматы играете?
— Е-два,— усмехнулся я.
— А Евгений Ильич великолепный шахматист. Ну и я тоже балуюсь. Еще книги. Арсеньева вывезли из Ленин града совсем больным, на санитарном самолете. Единственное, что у него осталось — это шуба: видели, какая шикарная? А у меня неплохая библиотека — перевелся сюда еще до войны, капитально. Много книг по истории, редкие издания.
— Почему же он стал адвокатом?
— А уж об этом лучше спросите его самого,— взгляд майора снова сделался жестким, он встал.— Что ж, това рищ лейтенант, следствие проведено правильно, у меня замечаний нет. Обвиняемый с делом ознакомлен?
Я тоже встал.
— И он, и адвокат.
— Тогда все.— Майор обмакнул перо в чернила и расписался.— Прокурору отнесите лично. Вообще, вам бы давно полагалось познакомиться с ним…
Прокурорская
— Посидите в коридоре. Возможно, у прокурора воз никнут вопросы.
Тут уж я не сдержался:
— За коридор — гран мерси, с вашей стороны так любезно. Но у меня свои планы. Я зайду через час, если будут вопросы — приготовьте. Желательно в пись менном виде.
Ну и лицо было у нее! Я думал, она проглотит свою козью ножку.
Ровно час я болтался без дела на улице, затем зашел снова.
— Как насчет вопросов?
Она скомандовала:
— К прокурору!— И, очевидно, чтобы я не сбежал, собственноручно распахнула передо мной обитую дерматином дверь, доложив начальству прокуренным голо сом:— Он пришел!
Я двинулся торжественным маршем, не без злорадного удовлетворения выколачивая пыль из нарядной ковровой дорожки. Ярко-красная, с двумя зелеными полосами по краям, она трусливо убегала от моих тяжелых сапог под письменный стол, за которым, обложенный бумагами, восседал сам грозный прокурор — перед ним трепетали не только все преступники районного масштаба, но даже и такие заслуженные деятели угрозыска, как наш Фрол Моисеевич. «Прокурор вернет на доследование"— в его устах звучало, как самое страшное из всего, что вообще может приключиться с человеком.
И вот я стою теперь перед тем самым прокурором. Светлые волосы на косой пробор, бледное лицо кабинетного сидельца, губы сердечком. Я как увидел эти губы…
— Вадим!— вырвалось у меня очень громко.— Вадим, откуда ты такой взялся?
— Виктор?! Черт!…
Пока мы, постепенно приходя в себя от изумления, охали и ахали, похлопывали друг друга по плечам, в кабинет ворвалась, среагировав на наши возбужденные голоса, вот с такими глазищами прокурорская дама из приемной — наверное, решила, что я здесь кончаю ее обожаемого начальника. Я не очень удивился бы, увидев у нее в руках пистолет, или, на худой конец, лохматого медного пса с мраморной подставки на ее письменном столе.
— Все в порядке, Аделаида Ивановна!— махнул На дим.— Представьте себе, мы с этим типом вместе учи лись в институте.
И она успокоенно сцепила руки на животе, проникновенно заулыбалась, демонстрируя материнское умиление трогательной встречей двух однокашников.
Строго говоря, мы вместе никогда не учились. Вадим был лет на шесть старше меня, и к тому времени, когда я поступил на первый курс института, он уже окончил последний, но назначенный на должность преподавателя, оставался еще секретарем комсомольского бюро. Ну, а я был факультетским секретарем, членом бюро ВЛКСМ института, и мы с Вадимом здорово спелись. Вообще, он был свойским парнем, бегал вместе с нами на лыжах в выходные дни и на кроссах, ходил на товарный двор подрабатывать на выгрузке вагонов — в деньгах Вадим нуждался из-за всяких там семейных обстоятельств, ну, может, чуть-чуть поменьше нашего брата студента. И даже когда настала грозная пора первой сессии и весь мир в глазах первокурсников четко разделился на экзаменуемых и экзаменаторов, даже тогда Вадим оставался Вадимом, хотя принимал у нас — и довольно строго!— зачеты по истории государства и права.