...и Северным океаном
Шрифт:
Перетаскиваем свое барахлишко в Норвегию. Наконец последний ящик с подарками оказался за границей, и наш офицер приложил руку к козырьку фуражки:
— Ждем вас обратно пятого августа в семь ноль-ноль. Счастливого пути!
Через десять минут мы мчимся по шоссе в Киркенес. Мы — это владеющая норвежским языком переводчица Раиса Алексеевна, уже бывавшая на севере страны, артистка-кукольница, кинорежиссер, артист Госэстрады, нежно обнимающий громоздкий футляр с аккордеоном, наконец, автор этих строк.
Нас пригласили друзья из общества
В Киркенесе нас развозят по домам. Я буду жить в красном особнячке на пригорке. Город, по нашим понятиям, невелик: несколько тысяч жителей. На севере Норвегии мерки другие. Киркенес обозначен на картах внушительным кружком.
Двухэтажные, большей частью деревянные дома пестро раскрашены. Именно раскрашены, а не окрашены. Окраска — это что-то будничное, обычное, тогда как здесь выбраны буйные, дерзкие цвета, такие, чтобы их не могла погасить небесная хмарь, большую часть года висящая над северными фиордами.
Собираемся вместе в доме, где приютили Раису Алексеевну. Хозяйка — ее зовут Ингеборг — легка и подвижна. Проворные руки мгновенно расставляют чашечки с кофе.
Идем смотреть город.
Тут все знакомы друг с другом. И уже знают, что за люди с фотоаппаратами поспешают за проворной Ингеборг. Сдержанно пожимают руку, сдержанно улыбаются.
На холме над городом стоит наш солдат. Крепкий, ладный, с автоматом в руках. Подле постамента сохранилось что-то вроде бункера. Пестреют в траве полевые цветы, давным-давно отцветшие в Подмосковье. Пожухшие венки и букеты — много маленьких букетов — лежат у подножия памятника.
В самом конце войны по лондонскому радио выступил норвежский лейтенант. Он только что вернулся с севера своей страны, где воевал бок о бок с русскими, освобождавшими норвежскую землю. Запись его выступления сохранилась.
— Я перешел границу ночью вместе с русским солдатом, — рассказывал лейтенант. — Светило полярное солнце. На опушке леса мы увидели вдруг типичный маленький низенький домик, окрашенный в красный цвет с белыми кантами по краям. Такого нельзя увидеть ни в одной стране, кроме Норвегии. Русский засиял, как солнце. «Норвежский дом! — крикнул он. — Норвежский дом! Твой дом, теперь ты у себя дома, опять дома!..»
Лейтенанта, выступавшего по лондонскому радио, звали Тур Хейердал. Еще не были срублены бальзовые деревья для плота «Кон-Тики», и странному словосочетанию «Аку-Аку» суждено было появиться на книжных обложках немало лет спустя.
Лейтенант Тур Хейердал рассказал эпизод, относящийся к Петсамо-Киркенесской операции октября 1944 года. Ее, как мы знаем, осуществили войска Карельского фронта и моряки Северного
В ходе боев наступавшие части вышли к норвежской границе, с согласия правительства Норвегии, находящегося в Лондоне, перешли ее и вскоре начали бой за тщательно укрепленный гитлеровцами Киркенес.
Русский солдат с автоматом в руках, который смотрит теперь на город с гранитного холма, пришел сюда как освободитель.
О тех днях рассказал Курт Мортинсен, хозяин дома, давшего мне приют. Он худощав и бледен: тех, кто работает на местном железорудном комбинате, сразу можно отличить от загорелых, обветренных рыбаков.
Я слышал и раньше, как гитлеровцы хотели угнать жителей города к Нарвику, но киркенесцы укрылись в штольнях. Немцы пригрозили взорвать выходы и уже заложили мины, когда подоспели наши разведчики.
Так вот, Курт отсиживался в главной штольне, или, как ее называли, в тоннеле. Ему было пятнадцать.
В его воспоминаниях не драматическое, а озорно-мальчишеское восприятие происходившего:
— Стало ясно, что русские близко. Сначала важные немцы прибежали с женами из капитулировавшей Финляндии в Киркенес. Потом они стали исчезать и из Киркенеса. Приказ: нам следом за ними. Норвежцы, спасайте жизнь от нашествия русских варваров, бегите от насилия, безбожья и морального падения! Немцы попробовали сгонять людей и увозить на грузовиках. После этого почти все ушли в штольни. Взяли туда же коров и коз. Началась подземная жизнь. Мы, мальчишки, не считали ее ужасной, было даже интересно.
Перед отходом немцы стали жечь Киркенес.
Появляется альбом. Вот Киркенес в 1935 году: тихий городок, маленький, нарядный. 1945 год. Торчащие печные трубы, дым, развалины. Это Киркенес, но так выглядели и Жлобин, и Рогачев, и Белая Церковь, и Нарва. Почерк один: зона пустыни. В Киркенесе уцелело двадцать шесть домов.
Курт продолжает рассказ:
— В тоннеле мы отсиживались довольно долго. Там люди умирали и рождались. Внезапно появился русский офицер. Это был лейтенант. Он сказал что-то по-русски. Нашлись люди, которые знали его язык. Лейтенант сказал: «Ну, свобода! Теперь вы можете вывесить ваш флаг!» И тогда мы запели «Да, мы любим эти скалы», а потом «Интернационал». Это был хороший хор!
Если бы не русские, неизвестно, чем бы кончилось там, в тоннеле. Мины были заложены… И тот, кто побывал в штольнях, никогда не забудет принести букетик к памятнику на холме.
В Киркенес мы вернемся после того, как побываем в других северных городах страны. Прилетим сюда из Тромсё и опять пешком перейдем границу.
Вадсё — недалеко от Киркенеса, на другой стороне Варангер-фиорда, самого близкого к нашим берегам залива, где могли укрываться «волчьи стаи».
Маленькое фойе, арендованное у кинотеатра, заставлено случайной мебелью. Фильм мы будем показывать не на экране, а просто на белой стене. Киноаппарат поставлен на стол в коридорчике, и там же раздвинута ширма с куклами.