...и Северным океаном
Шрифт:
Главная забота Института леса и древесины красноярского Академгородка как раз сохранение таежного океана «на зеленой груди Сибири», наблюдение за его благополучием всеми современными методами, включая космические.
Сам же Красноярск давно уже перенасыщен индустрией, «жерла фабричных труб» не вызывают былых восторгов. Красноярск? Да что в нем от былой провинции? Почти «миллионер», свой центр академической науки, свой театр оперы и балета, филармония, великолепный концертный зал, мрамор и гранит, лиственницы широкой набережной, вольно открытой к реке, новые мосты.
И когда я думаю, что же осталось в городе наиболее стойким, неизменным из прошлых забот, увлечений, мечтаний, нахожу один ответ: Север.
Север!
Продвижение русского человека на Север — исторически сложившаяся традиция.
Поморы освоились там не позднее начала XII века, а, возможно, и раньше. Удальцы из «Господина Великого Новгорода» шли к берегам Белого и Баренцева морей, задолго до Ермака пересекали «каменный пояс» Урала в его северной части, устремлялись дальше на восток.
На острове Фаддея и в заливе Симса гидрографы обнаружили остатки лагеря русских мореходов. Время их плавания установлено по найденным на месте стоянки монетам и другим признакам: начало XVII века. Остров Фаддея — восточнее мыса Челюскин. Не значит ли это, что неведомые мореходы первыми обогнули морем крайнюю северную точку Евразии?
Землепроходцы строили города на вечной мерзлоте Сибири — таковы, например, Мангазея и Зашиверск, — селились по низовьям рек, впадающих в Северный Ледовитый океан. Первые русские северяне — полярники «ожились», породнились с аборигенами, представителями малых северных народов.
Пусть сначала не Красноярск, а его сосед Енисейск помогал движению русской вольницы к двум океанам — Северному Ледовитому и Тихому.
С первых десятилетий XVII века среди пришлых землепроходцев все чаще упоминаются енисейские казаки. Иван Робров добрался до Колымы. Енисейский казачий десятник Елисей Буза морским ходом достиг устья Яны, поднялся санным путем к верховьям этой реки, вновь спустился к океану, дошел до устья Лены. Прикиньте-ка этот путь, даже с использованием всех видов современного транспорта!
Семен Дежнев ушел на восток из Енисейска. Бывали здесь Василий Поярков и Ерофей Хабаров. С Дежневым сходились пути Михаила Стадухина, добравшегося от Енисейска до Индигирки, Колымы, Анадыря. Возможно, первым красноярцем, отправившимся в северный поход, был Иван Ерастов. Иван Толстоухов спустился в Карское море.
На Енисее либо рождались, либо, после расспросов бывалых людей, уточнялись замыслы дерзких походов.
Здесь готовились к схваткам со льдами братья Лаптевы, Овцын, Минин, Челюскин, другие герои Великой Северной экспедиции. Витус Беринг был среди первых мореходов, понявших, что и Красноярску предстоит немалая роль в продвижении на Север.
Так шло от века к веку. И вот двадцатое столетие, конец его первой четверти.
Сумею ли передать ощутимое дыхание Севера, которое отличало Красноярск той поры?
Нет, не на хлебородный юг был повернут тогда город! А ведь там и климат мягкий по местным понятиям, еще со времен декабристов пошло название «Сибирская Италия».
И уголь был на юге, и золото. Правда, золото добывали также неподалеку от Енисейска.
Красноярцев звал, манил дальний Север. Кого романтикой — таких во времена нэповского прагматизма поубавилось, — кого возможностью хорошо заработать. Не о шальных деньгах думали люди: безработица в городе то шла на убыль, то усиливалась. На Севере же ее не знали.
Там были нужны люди. Прижиться на Севере — это много значило в репутации человека. За такого и замуж шли безбоязно: ежели не стал там пьяницей, значит, мужик смелый, надежный, в семье работник и кормилец.
Дорога на Север из Красноярска была одна: Енисей. Густые, мощные голоса «Лены», «Ангары», а особенно «Кооператора», сулили плавания в края белых ночей, даже не белых, а солнечных, водную ширь, где с одного берега не видно другого, дорогие меха, добычливую охоту.
Мы, мальчишки, различали по свисткам каждое судно, благо было их не так много. Перекличка на Енисее хорошо была слышна в любом конце города: от извозчичьих пролеток какой же шум, одно шуршание колес по гальке немощеных улиц, поскрипывание рессор да цокот копыт. И плыли пароходные голоса над Красноярском, будя в мальчишеских сердцах неясную тревогу, обещая что-то необычное, приключения, похожие на описываемые в журналах «Вокруг света» и «Всемирный следопыт».
Мне с матерью и сестрой довелось приобщиться к речной жизни как раз на уходившей в северные плёсы «Лене». Правда, путешествие было недолгим. Нас взял в свою каюту помощник капитана «Лены» Сущихин.
На полу каюты лежала желтоватая шкура белого медведя, к стене были прибиты рога северного оленя, снимки морских пароходов и незнакомого мне города. А какие чудесные вещи на столике: пепельница из переливающейся перламутром раковины, бинокль, часы — наверное, особенные, морские.
В тот год на Енисее было наводнение из тех, что бывают раз в десятки лет. Плыли сорванные водой ворота, огромные деревья с торчащими во все стороны ветвями, на которых еще не успела пожухнуть листва.
Нас высадили в селе Атаманово, и «Лена» пошла дальше, а я, как рассказывала мать, неожиданно разревелся: жаль было покидать дивный пароходный мир ради привычных деревенских улиц и небольшой избы, снятой на лето.
Для хозяина каюты был тот рейс последним.
Опытный моряк утонул во время шторма в низовьях реки. Огромная волна накрыла, перевернула спущенную с «Лены» шлюпку, на руле которой сидел Сущихин. Его похоронили на мысу возле селения Воронцово.
В наш дом наведывались капитаны, друзья Сущихина. И сколько рассказов о жизни на Енисее наслушались мы!