Чтение онлайн

— Что, дочка?

— Ничего...

Я постояла, постояла, потом наклонилась и поцеловала ее. Ни разу она меня еще дочкой не называла, даже сердце сжалось. Она руку мою нашла, стиснула больно, говорит:

— Меня целовать не надо. Сына моего не обижай.

— А кто его обижает! — вскинулась я.

— Не кипятись. Меня скоро не станет, а вам жить.

— Ладно, мама, хватит!

— Я тебя не виню. Ты в своем законе выросла, так и жизнь пони­маешь. А у нас свой закон и обычай. Лучше бы их не смешивать.

— Говорили про это. Зачем опять?

— Не знаю, с кем ты говорила. Меня перед смертью

господь надоумил, хочу попросить: сына моего береги. У него сердце безза­щитное.

— Да будет! Святого из него сделала. Он другой раз как гаркнет, дети в трусы писают со страху.

Засмеялась грустно, недоверчиво.

— Силы у него много. Но доброты еще больше. Трудно с таким сердцем среди людей.

— Ничего. Не съем я вашего Доментия...— сказала я и добавила:— Я его больше тебя люблю.

— Уступай, раз так,— выдохнула она, и в глазах искорка блесну­ла,— то ли улыбка, то ли слеза.— Уступай. Он мужчина... Еще вот что скажу, Поля: я не сплю по ночам, все о вас думаю. Чудные вы какие- то... На рассвете мимо двора верхние мужики идут, сапогами гремят, а наша собака их облаять не смеет. Разбежится к ограде, а они ее пал­кой или камнем. Разве это дело?

— Я-то что могу? Заместо собаки на соседей лаяться?

— Лаяться тебе незачем. Хозяйство с собаки надо начинать. Люди как почуют, что плетень ослаб, сомнут. Помнишь, какой у нас при Большом Георгии пес был. Зверь лютый. Сама его побаивалась. Зато мимо двора все по струнке ходили, ястребы наш двор облетали. А теперь... Как подумаю, что тут через пару годков будет!.. Одно уте­шение— не доживу до тех пор.

Я уже пожалела, что сама к свекрови заглянула — будет теперь права качать под видом предсмертных наставлений,— но она вздох­нула едва слышно, веки набрякшие сомкнула и затихла. Я скорей на­зад, на свежий воздух, под треск цикад и птичий пересвист. Надо ска­зать Доментию, чтоб иногда на балкон ее выносил.

Так и проходит жизнь: крутишься, как белка в колесе, колготишь­ся, не успеешь оглянуться — старость на носу. Треснет дубиной по темени — и лежи, посапывай. Вот Васа, что пониже родника живет... Давно ли я на нее заглядывалась — красавица!.. А теперь шамкает беззубым ртом...

Да что Васа! Верка в письме пишет — старость не за горами... И кто? Верка!.. Когда она в своей нейлоновой кофте и в юбке колоко­лом рок откалывала, вся танцверанда на нее таращилась... Трубач Гоша раз десять за вечер «белый танец» объявлял. Пока трезвый, ничего, оторвет трубу от губ и крикнет: «Дама с дамой не танцуют». А как поднесут ему пару «ершей», выламывается, шут: «Баба с бабой не тан­цуют!» Этот самый Гошка-трубач специально Верку объявлял в мик­рофон; пощелкает пальцем по микрофону, продует и чужим голосом: «Новинка сезона, моднейший танец с капиталистических подмост­ков— рок-энд-ролл! Соло — Верка Дрюнькова!» Народ из аллей сбе­гается, теснотища, шарканье, смех. Гроздья черемухи над головой. Комары. И запах. О-ох!.. Какой-то особый удушливый запах — смятой травы, политых дорожек, молодой бездомной любви... Как будто вче­ра!.. А поди ж ты, ее Ирка в институте культуры учится, какие теле­граммы пишет, того гляди, Верку бабушкой сделает. Ерунда, что у нее в пятилетке не запланировано. Если парень бедовый попадется, все пятилетки из головы вышибет. У меня тоже плана на Петьку не было. Это чаще сверх плана

получается.

А свекровь последнее время переменилась. Мягче стала. Одной ногой на том свете, а нас наставляет. Может, и впрямь перед уходом? Уходят отцы-матери, наш черед настает, укрыться не за кем...

Вдруг меня осенило: чем без толку сидеть, накатаю-ка я Верке письмо.

Достала опять из Петькиного ранца тетрадку, двойной лист из се­редины вырвала, посмотрела на часы и села.

«Здравствуй, дорогая моя сестрица Вера!» — Вывела и призадума­лась. Во дворе куры копошатся, цыплята возле конуры дерутся,

' Джульбарс дрыхнет на припеке, повыше в зарослях ежевики индюш­ка озирается испуганно. Жарко. Цикады трещат... А что теперь у нас? Яблоки тихо поспевают. Над зеленым собором галки летают. Перед Домом крестьянина квасом и беляшами торгуют, тополиный пух пол­зает по площади, все лужицы, как снегом, припорошены.

«Получила твое письмо. Очень ты меня обрадовала: написала такое толстое письмо и про Алешу, и про детей, и про знакомых. Спасибо тебе за письмо и за то, что помнишь еще сестру Полину. А я боюсь, что скоро по-русски и писать-то разучусь.

Хочу тебе сообщить, что живу я ничего. Тут родня моего Домен­тия, кто поумирал, кто разъехался, тише стало.

Раньше родственники городские любили летом наезжать, как на дачу, теперь больше не беспокоят. Живем со свекровью. Она болеет, год как не встает и не встанет, наверное, ноги совсем не держат, на­последок все наставляет, учит, боится, как бы чего ,не забыть.

Доментий работает дежурным электриком на винном заводе, сутки дежурит, трое дома. Только ты не думай, что, раз на винном заводе, зна­чит, не просыхает. Пьет редко и, когда выпьет, всегда хороший очень, лучше, чем трезвый. Тебя часто вспоминает, говорит, плохая сестра, почему с детьми летом не приезжает: у нас, дескать, красота и воздух. Я ему толкую, что дети у тебя уже взрослые, небось по стройотрядам ездят, деньги зарабатывают. То, что ты про Ирку свою написала, очень меня обрадовало, и телеграмма ее понравилась, хоть в газету пропеча­тывай, только насчет ее пятилетки ты не очень верь, а лучше следи по­зорче да припугни пошибче, чтоб с ней моей беды не приключилось. Как ни верти, а хорошего мало.

Иногда думаю себе: по какой дороженьке жизнь покатилась бы, не встреть я в ту зиму моего Доментия? Подрабатывала бы в в/ч, гуляла бы с «макаронниками». Они ребята ничего, только шибко гуталином пахнут. Как Петькин отец говорил: «Туши свет и выходи строиться!» А порой так мне порядок и дисциплина надоедают. Одно и то же, одно и то же изо дня в день! Ты вот намекаешь, что старость подкрады­вается. А я ее не чую!»

Я оторвалась от письма. Что это я пишу? Никак спятила! Вдруг кому в руки попадет? Да и правда ли это?..

Я старательно зачеркнула в письме последние строчки и написала:

«Ты меня спрашиваешь про телепередачи из Москвы. А у нас теле­визора вовсе нету, тут из-за гор сильные помехи и показывает, как в тумане: то в одном углу пол-лица, то в другом. Раньше Доментий под­нимался к соседу, который высоко на горе живет, футбол посмотреть, а тот сосед все приставал: когда ты к нам опять приедешь? Рыжий такой, на грузина не похож, Жора. Он в тюрьме сидел, оттуда и по- русски говорит. Пусть Алеша не ревнует. Вспомнила?»