Чтение онлайн

– Где ты теперь живешь? – спросил Ромеша Оннода-бабу.

– В Дорджипаре.

– А разве твое прежнее жилище в Колутоле было так уж плохо?

В ожидании ответа Хемнолини пристально смотрела на Ромеша.

Этот взгляд проник в самое сердце юноши, и неожиданно он сказал:

– Нет, отчего же? Скоро я снова перееду туда.

Ромеш понимал, что Хемнолини сочла за оскорбление его переезд в другой район, и, не зная, как оправдать свой поступок, окончательно пал духом. Однако дальнейших вопросов не последовало. Хемнолини, отвернувшись,

смотрела на дорогу. Ромеш не в силах был больше молчать.

– Неподалеку от Хедуйя, – сказал он, – живет один мой родственник… Вот я и поселился в Дорджипаре, чтобы иметь возможность видеться с ним.

Слова Ромеша хоть и не были абсолютной ложью, но все же звучали крайне неубедительно: неужели расстояние от Колутолы до Хедуйя так велико, что, живя на старом месте, нельзя было время от времени навещать своего родственника? Глаза Хемнолини все еще были обращены в сторону дороги. Несчастный Ромеш никак не мог придумать, что бы еще сказать. Ему удалось выдавить из себя одну лишь фразу:

– А как дела у Джогена?

– Провалился на экзаменах и отправился проветриться на запад, – ответил Оннода-бабу.

Экипаж остановился. Когда Ромеш вошел в дом, он вновь поддался очарованию этих знакомых ему комнат и всей обстановки. Из груди юноши вырвался тяжелый вздох.

За чаем Ромеш не произнес ни слова. Неожиданно Оннода-бабу сказал:

– Долго что-то ты пробыл на этот раз дома. Дела какие-нибудь задержали?

– Отец умер, – ответил Ромеш.

– Что ты говоришь? Какое несчастье! Как это произошло?

– Он возвращался домой. Внезапно поднялась буря, лодка опрокинулась, и отец погиб.

Как от сильного ветра уплывают тучи и проясняется небо, так и при этом грустном известии в одно мгновенье исчезла всякая натянутость в отношениях между Ромешем и Хемнолини.

«Я плохо думала о Ромеше, а он озабочен делами и опечален смертью отца, – с раскаянием думала девушка. – Он страдает, а мы, ничего не зная о его горе, о том, какая тяжесть у него на сердце, вздумали его обвинять». И Хемнолини удвоила свое внимание к юноше. Видя, что Ромеш ничего не ест, она принялась угощать его с особым усердием.

– Вы очень плохо выглядите. Вам нужно беречь себя, – говорила девушка. – Папа, – обратилась она к отцу, – мы никуда не отпустим Ромеша, пока он не поужинает с нами.

– Прекрасно, – ответил Оннода-бабу.

В это время явился Окхой. С некоторого времени первое место за чайным столом Онноды-бабу принадлежало ему. Поэтому, увидев здесь Ромеша, он был неприятно поражен. Однако, быстро овладев собой, он сказал с улыбкой:

– А, Ромеш-бабу! Я думал, что вы нас совсем забыли.

Ромеш только слабо улыбнулся.

– Ваш отец так неожиданно вас похитил. Я решил было, что он вас не выпустит, пока не женит, – продолжал Окхой. – Значит, вам все-таки удалось вырваться?

Хемнолини метнула в Окхоя сердитый взгляд, а Оннода-бабу заметил:

– Ромеш лишился отца, Окхой.

Ромеш сидел бледный, опустив голову.

Хемнолини страшно рассердилась

на Окхоя за то, что он причинил Ромешу боль, и поспешно сказала:

– Вы еще не видели нашего нового альбома, Ромеш-бабу.

Она принесла альбом, положила его перед юношей и принялась показывать ему фотографии. Затем нерешительно спросила:

– Скажите, Ромеш-бабу, вы живете один в своей новой квартире?

– Да, – ответил Ромеш.

– Так постарайтесь поскорей переехать в соседний с нами дом.

– Конечно. Я это сделаю в понедельник.

– Возможно, мне иногда придется обращаться к вам за помощью. Ведь я сейчас готовлюсь к экзамену по философии, – заметила Хемнолини.

Такая перспектива привела Ромеша в восторг.

Ромеш не замедлил перебраться на свою прежнюю квартиру.

Теперь окончательно исчезло недоверие между ним и Хемнолини. Ромеш стал в их доме своим человеком. Шуткам и забавам не было конца.

Последнее время, перед возвращением Ромеша, Хемнолини много и усердно занималась и стала еще более хрупкой. Казалось, подуй ветер посильнее, – и он легко переломит ее. Говорила она мало, да и вообще разговаривать с ней было опасно, – она расстраивалась по любому, самому незначительному поводу.

Но буквально за каких-нибудь несколько дней в ней произошла удивительная перемена: ее бледные щечки заметно округлились, в глазах поминутно вспыхивали веселые искорки. Прежде она считала легкомысленным и даже неприличным уделять внимание нарядам. А сейчас… Никто, кроме всевышнего, – ибо она ни с кем не делилась, – не смог бы сказать, почему в девушке произошла такая перемена.

В свою очередь и Ромеш, угнетенный ответственностью за другое существо, вначале тоже выглядел каким-то озабоченным – будто тяжесть знаний, им приобретенных, давила не только на ум его, но и на тело.

В звездном небе все время движутся планеты, что, однако, не мешает обсерватории со всеми ее приборами оставаться в совершенном покое; так и Ромеш, со своим грузом книжных знаний и планов, долгое время оставался недвижим в этом головокружительно-изменчивом мире. Но вдруг что-то вывело его из подобного состояния. Теперь он, даже если и не мог сразу ответить на шутку, готов был всегда смеяться. Волосы его еще не всегда поддавались гребенке, зато чадор уже не был таким грязным, как раньше, а в движениях, как и в мыслях, появилась наконец известная живость.

Калькутта, как никакой другой город, лишена всех тех атрибутов, которые обычно создают в поэмах обстановку, необходимую для влюбленных.

Разве может здесь вдруг появиться беседка из цветущих деревьев ашок и бокул или непроницаемый зеленый шатер из вьющихся зарослей мадхоби; не услышите вы здесь и безыскусного пения пестрогрудой кукушки. И все же любовь с ее магическими чарами не обходит стороной и этот прозаический, лишенный всякой прелести современный город.