Шрифт:
Колм Тойбин
Завет Марии
Повесть
Теперь эти двое приходят чаще, и раз от раза их нетерпение растет, они хотят от меня все большего. Их кровь кипит, ради своей цели они ни перед чем не остановятся, и я, после всего пережитого, сразу такое чувствую, как чувствует преследуемое животное. Но сейчас меня никто не преследует. Уже нет. Сейчас обо мне заботятся, меня тихо расспрашивают, меня охраняют. Они думают, что я не догадываюсь, как необъятно задуманное ими. Но теперь от меня ничто не ускользает, разве что сон. Сон бежит от меня. Может, я слишком стара, чтобы спать. Или сон больше не принесет
Они думают, я не вижу, как в мире что-то постепенно разрастается, думают, я не знаю, зачем мне задают вопросы, и не замечаю, как мучительное раздражение тенью пробегает по их лицам и прорывается в голосах, когда я говорю что-то непонятное или бессмысленное, что-то ненужное им, или когда им кажется, что я не помню того, что, по их мнению, должна помнить. Ослепленные своим фанатичным стремлением и одурманенные остатками ужаса, пережитого всеми нами тогда, они не замечают, что я помню все. Что память наполняет мое тело, как кровь и кости.
Я благодарна за то, что они меня кормят, покупают мне одежду и защищают. За это я сделаю для них, что смогу, но не больше. Так же как я не могу наполнить легкие других воздухом, заставить сердца других биться, кости — не ломаться, а плоть — не увядать, я не могу и сказать больше того, что в моих силах. Я знаю, как им это мешает, и их горячее желание услышать новые нелепые истории или простой, ясный рассказ о том, что нам всем пришлось пережить, могло бы вызвать у меня улыбку, если бы я не забыла, как улыбаются. Мне больше не нужно улыбаться. И слезы мне больше не нужны. Когда-то я думала, что у меня совсем не осталось слез, что я их все выплакала, но, к счастью, такие глупые мысли не задерживаются в моей голове, их место быстро занимает правда. Если тебе действительно нужны слезы, они найдутся, ведь они возникают в теле. Мне слезы больше не нужны, и от этого должно стать легче, но я не хочу, чтобы мне стало легче, я просто хочу остаться одна и искупить свой грех, никогда больше не сказав ни слова неправды.
Один из тех, кто приходит, оставался с нами до самого конца. Тогда он был мягок, готов обнять и утешить меня — так же как теперь готов смотреть нетерпеливо и мрачно, если слышит не то, что хотел бы. Но я до сих пор вижу отблеск той мягкости: иногда его глаза начинают сиять, а потом он вздыхает и возвращается к своей работе, выводит одну за другой буквы, они складываются в слова, прочесть которые — он знает — я не могу. Слова о том, что произошло на том холме, и о том, что случилось раньше и после. Я прошу прочесть мне эти слова, но он не станет этого делать. Я знаю, он пишет о вещах, которых ни он, ни я не видели. Я знаю, он выражает словами пережитое мной и виденное им, и старается сделать так, чтобы эти слова имели значение, чтобы к ним прислушивались.
Я помню слишком многое, я — будто воздух в безветренный день: неподвижный, все обволакивающий. Как мир, бывает, затаит дыхание, так и я затаила свои воспоминания.
И когда я рассказываю ему о кроликах, я не говорю о чем-то, о чем забыла и вспомнила только потому, что он постоянно меня спрашивает. Я, хотя и прошло много лет, вижу все случившееся так же ясно, как свои руки и ноги. В тот день, о котором он расспрашивает, в день, о котором он хочет слышать снова и снова, в день, когда все смешалось, ко мне, среди ужаса, воплей и плача, подошел человек с клеткой. В ней сидела огромная злая птица, сплошной острый клюв и горящие глаза, птица, которая не могла полностью расправить крылья в тесной клетке и от этого злилась. Ей бы летать, выслеживать добычу, камнем падать на нее.
Еще у человека был мешок, где, я позже поняла, сидели кролики — маленькие комочки безумного страха. И пока тянулись эти часы на холме, часы, гораздо более длинные, чем любые другие, он вытаскивал кроликов по одному и засовывал в клетку. Сначала птица
До этого мы говорили о другом, например, о мужчинах, игравших в кости рядом с крестами. Они играли на его одежду и другие вещи, а может, и просто так. Одного я очень боялась — как и душителя, появившегося позже. Этот первый был из тех опасных людей, которые весь день ходили туда-сюда, следили за мной. Казалось, он очень хочет знать, куда я пойду потом, когда все закончится, и что это его пошлют, чтобы притащить меня обратно. Этого человека, следившего за мной, вероятно, наняли верховые, наблюдавшие издалека. Если кто-то и знает, что и почему случилось в тот день, то это — он, человек, игравший в кости. Очень просто было бы сказать, что я вижу его во сне, но это не так, он не преследует меня, как преследует другое, другие лица. Он был там, и это все, что я могу о нем сказать. Он наблюдал за мной, знал, кто я, и, если бы теперь, через столько лет, он показался бы в дверях — глаза прищурены от солнца, рыжеватые волосы поседели, кисти рук все так же не по росту велики, такой же всезнающий, хладнокровный и жестокий, за спиной злобно ухмыляется душитель, — я бы не удивилась. Но с ними я бы долго не прожила. Как два друга, приходящих ко мне, хотят, чтобы я говорила, рассказывала о том, что видела, так этот человек, игравший в кости, и душитель, и другие такие же хотели бы, чтоб я умолкла. Я сразу узнаю их, если они придут, хотя теперь это вряд ли имеет значение — ведь дни мои сочтены. Но когда я не сплю, я все еще безумно боюсь их.
По сравнению с ними человек с кроликами и ястребом был странно безобиден; он был жесток, но жесток как-то глупо. Ему ничего особенного не требовалось. На него никто не обращал внимания, а я заметила его, потому что, может быть единственная из всех людей на холме, замечала любое движение, надеясь, что смогу найти кого-то и молить о защите. А еще потому, что надеялась понять, чего им нужно будет от нас, когда все закончится, а больше всего — потому, что так я могла отвлечься, хотя бы на секунду, от ужаса, творившегося у меня на глазах.
Мой страх был им безразличен, как и страх тех, кто был вокруг, я думала, что этим людям приказано окружить нас, если мы попытаемся двинуться с места, и что нас обязательно схватят.
Второй из тех, кто приходит ко мне, ведет себя иначе. В нем нет мягкости. Он нетерпелив, ему не интересно, что я скажу, он и сам все знает. Он тоже пишет, но гораздо быстрее первого, одобрительно кивая своим словам. Очень легко раздражается. Когда я просто прохожу через комнату, чтобы взять тарелку, это его злит. Иногда мне трудно сдержаться и не заговорить с ним, но я знаю, что сам звук моего голоса вызывает у него подозрение, почти отвращение. Но он, как и первый, вынужден меня слушать, для этого он здесь. У него нет выбора.
Прежде чем он ушел, я сказала ему, что всегда, когда видела, что несколько мужчин собирались вместе, из этого не выходило ничего хорошего — только глупость и жестокость, причем первой в глаза бросалась глупость. Он сидел напротив меня и ждал, что я еще что-нибудь скажу, и мало-помалу терял терпение, потому что я отказывалась говорить о том, о чем хотел он: о дне, когда мы потеряли нашего сына, о том, как мы нашли его и что говорили. Я не могу назвать его имя, не могу его выговорить, во мне что-то сломается, если я его произнесу. Поэтому мы называем его «он», «мой сын», «наш сын», «тот, кто был здесь», «твой друг», «тот, о ком ты хочешь услышать». Может быть, я смогу вымолвить это имя прежде, чем умру, или хотя бы неслышно прошептать его ночью, но, мне кажется, я не смогу.
Вечный. Книга V
5. Вечный
Фантастика:
боевая фантастика
попаданцы
рпг
рейтинг книги
Зодчий. Жизнь Николая Гумилева
Документальная литература:
биографии и мемуары
прочая документальная литература
рейтинг книги
Дракон
5. Совсем не герой
Фантастика:
фэнтези
попаданцы
рейтинг книги
Лекции профессора Московской Духовной Академии А. И. Осипова
Религия и эзотерика:
религия
рейтинг книги