Шрифт:
Черкашин стоял подле окна и глядел вниз, где на двухэтажной глубине стая оголтелых журналистов гоняла козла. Козел был матерый, видавший, что называется, виды и так просто в руки не давался. Ловко уворачиваясь от неловких атак, он то носился, как угорелый по всему двору, то вдруг замирал на секунду-другую, кося хитрым желтым глазом, а то и переходил в контратаку сам, и, как всегда, успешно – каждый раз кому-то из зазевавшихся сотрудников доставалось рогами. Гвалт при этом стоял невообразимый.
Черкашина, впрочем, это потешное действо не забавляло
Эх, жизнь!
Он еще минуты полторы постоял, брезгливо косясь на бессмысленную чехарду внизу, потом задернул штору и сел за стол. Создать видимость работы, что ли? – подумалось ему. Подумалось вяло, без особого энтузиазма. Делать вид, будто ничего не происходит – зачем? к чему? На окружающих впечатления это все равно не произведет. Ну, а обманывать себя… Он уже и так столько раз себя обманывал… Ч-черт! Как же это все надоело! Кинуться бы сейчас с десятого этажа вниз головой, да и дело с концом. Будь оно все… проклято!
Какое-то время он сидел в неподвижности, потом все же потянулся к вороху лежавших на столе писем, извлек наугад мятый-перемятый конверт и принялся неторопливо его распечатывать. Внутри оказался сложенный вчетверо листок, и было на нем всего несколько неровных корявых строчек.
"
Дорогая Редакция!!!
Умоляю! Помогите! Вопрос жизни и смерти! Ответьте, пожалуйста, на один немаловажный для меня вопрос! Мне, как писателю, очень важно знать, какая связь между словами "шифер" и "кирзовые сапоги"? Это очень, очень для меня важно!!
С уважением Юстас Медведев!
Ваш собрат по перу!
Жду ответа, как соловей лета!!!"
От обилия восклицательных знаков зарябило в глазах. Пожав плечами, Черкашин бросил конверт на пол и вытащил наугад другой.
"Дарагия таварища, – стал он читать очередное послание, – пишить вам Евдакея Аленикова ис сила Цыбуны шо в симикаракорьском району. На той нидели у нас на калхознам сабрании выстапал приежий калдун эстрисенс. И он сказал шо на землю упал астрал. Дарагия таварища, обисните шо такое астрал. Наводнение чи засуха какая и нада ли запасать прадухты? А если нада то шо делать? У нас в сильпо токмо соль и ливирная калбаса с прошлава году. Памагити если можна".
Под текстом стояло около трех десятков подписей, а на обратной стороне обнаружились еще несколько строчек, сделанные, судя по почерку, другим человеком.
"А
Борец за возрождение русской культуры Парксан Бей-Жидоватов".
Кроме нескольких желтых пятен неопределенного происхождения, больше на листке ничего не было.
И откуда вы только беретесь? – подумал Черкашин со вздохом.
Он бросил и этот конверт под стол, потянулся было за третьим, но тут входная дверь отворилась и в кабинет, осторожно пятясь, вошел человек. Судя по лоснящимся от жира пиджаку и штанам, а также потной шафрановой лысине, это был главный редактор.
– Киску хочу! – объявил он вдруг прямо с порога, поворачиваясь.
Голос у него был неестественно плаксивый, будто принадлежал не взрослому человеку, а маленькому трехлетнему ребенку.
В сердце у Черкашина неприятно кольнуло. И он, пронеслось у него в голове. Главный же редактор, пыхтя и отдуваясь, прошествовал к креслу и грузно в него опустился.
– Киску хочу! – потребовал он опять. – Хочу киску!
При этом глаза у него таращились куда-то поверх головы Черкашина. Бессмысленно так таращились.
– Владлен Осипович, – проговорил Черкашин с невольной дрожью в голосе. – А не пойти ли нам на улицу? Куда-нибудь в парк, например, или к реке? Погуляем, воздухом свежим подышим, а?
На мгновение в мутных дебильных глазах мелькнуло что-то осмысленное, но тут же исчезло.
– Хочу киску! – повторил главный редактор упрямо.
Черкашин вздохнул. Секунду-другую он молча на него смотрел и вдруг гаркнул что было силы:
– Смир-р-рна-а!! По порядку номеров – р-рассчитайсь! – И уже тоном ниже добавил: – Владлен Осипович, ради всего святого, не покидайте вы меня. Держитесь!
Но в мутных глазах главного редактора по-прежнему не было и проблеска разума. Мало того, нижняя челюсть у него вдруг отвалилась и по подбородку побежала тоненькая струйка слюны.
Черкашин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Из глубин его естества стала выдвигаться тоска. Необоримая, всеохватная, жаждущая вырваться на свободу, обрести в этом мире жизнь, облечься в какие-то только ей ведомые формы… Один, думал Черкашин устало. Теперь я совершенно один. И теперь уж точно нет никакого смысла здесь оставаться. Можно спокойненько отправляться домой, запираться на все замки и засовы, наливаться до умопомрачения пивом, а мир… Пусть он катится ко всем чертям.
Не обращая больше внимания на сидевшее в кресле существо, Черкашин встал и, сгорбившись, направился к выходу. В коридоре было пусто, однако это не означало, что в здании нет людей. Где-то на верхних этажах раздавались истошные вопли, кто-то бегал там, гулко топая ногами, опрокидывал с грохотом мебель, что-то там звенело, лопалось, гремело. Словом, как и во дворе, жизнь там била ключом.