Тропа Нечаева

Узкая звериная тропинка, присыпанная желтыми листьями, бесконечно вьется среди огромных, в три обхвата, кедров. Кедры шумят вверху, точно вздыхают.

Впереди идет промысловик Нечаев, перед моими глазами ритмично мелькают его сапоги. Он несет за плечами туго набитый продуктами мешок. Из-за мешка видны только его голова да вытянутая вперед шея с набухшими от напряжения венами. Изредка, когда тропа круто поворачивает, я вижу охотника в профиль: высокий, жилистый, согнувшись

под тяжестью ноши, вытянув вперед шею, с ружьем на груди, он напоминает вьючную лошадь.

Идем мы уже три часа по этой извилистой тропинке, отдыхая едва ли не на каждой встречной валежине. Лямки мешка глубоко врезаются в плечи, и они болят. Горячий пот пощипывает глаза. Дышать тяжело, точно грудь стянута обручем. Хочется сбросить ненавистную тяжесть, расправить плечи, вздохнуть облегченно и пойти по тайге свободно, любуясь ее красотой, наслаждаясь звуками. Но бросить ношу нельзя, и мы упорно движемся к цели.

Все эти три часа Нечаев удивляет меня тем, что очень часто нагибается, поднимая с тропы кедровые шишки, и тут же развешивает их в развилках кустов. Делает он это как бы между прочим, но аккуратно и с самым серьезным видом, как нечто очень важное. Бурые шишки, величиной с ладонь, оставались на ветвях, отмечая наш путь. Иногда он шелушил шишку и разбрасывал семена по обе стороны тропы. И во время коротких передышек он с непонятным мне упорством продолжал разбрасывать орехи либо зарывал их у себя под ногами, сделав палкой углубление в земле.

«Вот Дон-Кихот», — с усмешкой думал я, испытывая острое желание убедить Нечаева в том, что затеял он пустое дело. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу ему высказать все это.

Впереди показалась огромная, словно поверженный кит, валежина. Она перегородила тропу. Мы, не сговариваясь, с наслаждением привалились к ней, ослабив на плечах лямки, облегченно вздохнули.

Минуты две мы стояли молча. Нечаев снял суконную шапку без козырька, волосы на его голове слиплись и торчали, как сосульки. На острых скулах и смуглых щеках, уже густо осыпанных рыжей щетиной, поблескивали капельки пота. Он смахнул их шапкой, внимательно осматривая местность, сказал:

— Жарко в шапке... ни зима ни лето... упарился. — И замолчал, чутко слушая.

На соседнем дереве деловито стучали дятлы, где-то выше их, над вершинами кедров, надсадно скрипели кедровки, вокруг свистали, щебетали и тенькали невидимые пичужки. Но вот где-то невдалеке зацокала белка. Нечаев повернул голову на звук.

— Ишь ты! — улыбнулся Нечаев. — Сердится, дескать, зачем пришли. — Он сокрушенно вздохнул. — Не дошла еще белка, черная, как головешка, утром видел одну.

— Пока продукты разнесем по баракам, посветлеет, — попытался я успокоить охотника.

Точно не слыша моих слов, Нечаев повторил:

— Не дошла еще... А белка есть. От вертолетной площадки десять штук насчитал. Есть бельчонок. Есть. Побелкуем!

В голосе

его слышались радостные нотки, и эта радость передалась мне. Помолчали. Наконец, я спросил:

— Иван Григорьевич! Зачем вы поднимаете каждую шишку на тропе и разбрасываете семена? И без того трудно идти.

Нечаев широко и добродушно улыбнулся:

— Привычка, брат. Двенадцать лет по этой тропе хожу и все поднимаю. А чего ей лежать на земле да гнить? А на ветке-то и белка быстрей отыщет и кедровка... Кедровка, брат, в нашей тайге самая главная агрономша-сеяльщица кедра. А с другой стороны, сам подумай: идешь, скажем, зимой по тропе, видишь, кедровая шишка! Пожуешь масленых орешков, глядишь, и силы прибавилось. Словом, и себе и белке корм...

— Да стоит ли овчинка выделки, Иван Григорьевич? Чудак вы, право! Одной каплей целый огород полить хотите — всех белок-то все равно не накормите...

— Всех не накормить, это верно, — согласился Нечаев. — Но ты вот послушай, недавно какой случай был. Шли мы с одним нашим охотником по селу. Гляжу, шайба в пыли валяется, поднял я ее и в карман положил. Охотник ухмыляется. Ты, говорит, Иван, как магнит двуногий, всякую дрянь подбираешь. На другой день он же и спрашивает: «У тебя, Иван, шайбочки, нет?» Привел я его в свою мастерскую, открыл ему ящик с разной мелочью. Выбирай. Он выбрал, может быть, ту самую шайбу: эта, говорит, как раз подойдет.

— Ты, Иван Григорьевич, одно с другим не путай. Шайба, она действительно в мужском хозяйстве пригодится, а шишки — это все пустяки...

— Может быть, и пустяки, — опять согласился Нечаев. — Привычка у меня такая. Да и не трудно поднять шишку, руки не отвалятся. Но двести шишек подниму, десять белок сыты будут.

Нечаев задумался, помолчал, слегка насупившись, потом продолжил:

— А вообще-то, брат, из крохотных ручейков и Волга рождается. Ты видал, мил человек, как выворачивают бульдозерами и сталкивают в отвалы кедровый подрост? Изводят под корень кормилицу и поилицу — кедровую тайгу! Десять кедрин срубят, три из них до дела доведут, остальное потеряют, в глухих затонах утопят, на деляне забудут. Сердце кровью обливается, когда смотрю на такое. Садят, конечно, кедр, садят, но только недостаточно, на десять срубленных кедров один саженец, да и тот когда еще вырастет! Да и вырастет ли? Как помочь беде? А я вот, мил человек, раскидываю семена по тайге, кедровкам-сеяльщицам помогаю. — Нечаев умолк и, кольнув меня своими острыми и серыми, как у беркута, глазами, несколько раз упрямо ударил в землю заостренной палкой и с надеждой бросил в образовавшиеся углубления семена кедра.

Мне показалось, что осенний лес одобрительно шумит.

1970