Рёва

Тертлдав Гарри

Рёва

Гарри ТЕРТЛДАВ

РЁВА

На этот раз все началось именно тогда, когда бифштексы дошли до нужной кондиции.

В этот момент Пит Флауэрс держал в руках тряпку-прихватку и открывал дверцу духовки. Плач Дага пронзил его как внезапный особо омерзительный взвизг бормашины. Рука Пита непроизвольно дернулась и, разумеется, коснулась раскаленного металла.

– Черт, - выдохнул Пит, отдергивая руку. Весь запас неизрасходованной за неделю энергии он вложил в два скачка от плиты к раковине.
– Ты же говорила, что

он заснул по-настоящему.

– Но так оно и было, - запротестовала Мэри.
– Он ел как умница. Он был сухой: ты сам его перепеленывал. И даже не брыкался, когда я укладывала его в кроватку. Правда, Пит!

– Черт, - повторил Пит, уже тише. Он держал обожженную руку под краном и не расслышал половины из сказанного женой за плеском воды. Правда, плач Дага он слышал прекрасно. В квартире не было места, где бы не был слышен плач. Видит Бог, я терплю, подумал Пит, осторожно вытирая руку.

Он с таким мрачным видом заковылял к двери, что голубые усталые глаза Мэри расширились от ужаса.

– Ты куда?

– За ним, куда еще?
– Пит двинулся через холл в комнату, которая всего шесть недель назад была его любимым кабинетом. Теперь книги покоились в спальне под кроватью.

Нельзя сказать, думал Пит, чтобы он в последнее время зачитывался историей Японии или вообще чем угодно, превосходящим по объему "Графство в цвету". Пит прошел все ступени, ведущие к должности замдекана в университете Сан-Флавио, все для того, чтобы взять годичный отпуск. Подумать только, он бился - и с радостью бился - за возможность провести этот год, помогая Мэри с ребенком. Теперь он начинал сомневаться в том, насколько удачна была эта идея.

Вопли Дага почти достигли ультразвуковой частоты, воспринимаемой только собачьим ухом. Его отец плотно сжал зубы. Он включил свет в детской: даже в Южной Калифорнии сумерки в ноябре наступают около шести вечера.

Ребенок лежал, повернув головку к Питу. Как всегда при взгляде на сына, злость его заметно поубавилась. Волосы Дага - первая, замечательная, пушистая шерстка, теперь кое-где вытертая о пеленки, - были нежнее даже воздушной шевелюры Мэри, хотя глаза уже начали менять цвет с младенческого серо-голубого на заурядный карий, как у Пита.

Пит поднял сына и сунул палец под памперс (или в единственном числе это просто пампер? Замечательный лингвистический вопрос, ответа на который он пока не нашел).

Даг был совершенно сухой, но по-прежнему продолжал реветь. Пит не знал, стоит ли этому радоваться. С одной стороны, ему не надо было перепеленывать сына, с другой - окажись его палец в чем-то липком, он по крайней мере знал бы причину этого плача.

Пит положил Дага на левое плечо, похлопывая его по спине.

– Ну, ну, - приговаривал он, - ну, ну.

Возможно, Даг рыгнет, или пукнет, или что он там должен сделать. С другой стороны, непохоже было, что у ребенка газы. Такой крик Пит узнал бы сразу. И ногами не сучил. Пит вздохнул. Возможно, Даг орет просто потому, что у него такое настроение.

Мэри, храни ее Господь, уже накрыла

на стол. Свою порцию она нарезала мелкими кусочками так, чтобы управляться одной рукой.

– Я возьму его, Пит.

– Спасибо, - Пит придержал рукой головку Дага и тут же зашипел - это была обожженная рука. Он осторожно уложил ребенка на согнутую руку жены.

– Держишь?

– Ага. Как рука? Он посмотрел:

– Покраснела. Выживу.

– Намажь ее.

– После обеда.
– Пит выдавил на бифштекс немного соуса и отрезал большой кусок. Проглотив его, он издал недовольный горловой звук:

– Немного передержали. Он знал, когда кричать.

– Извини. Мне нужно было подоспеть быстрее.

– Ничего страшного, - Пит старался поверить в то, что говорит искренне. Он терпеть не мог пережаренное мясо. Он и гамбургеры свои не дожаривал, что до глубины души возмущало Мэри. Впрочем, за пять лет супружеской жизни она привыкла к тому, что Пит крепко держится за свои привычки.

На вкус Мэри бифштекс был превосходен. Она уронила горошину на Дага. Мэри приходилось есть правой рукой, так как левой она держала сына; даже с ее опытом это удавалось не всегда.

– Он успокаивается, - заметила Мэри, сняв горошину с даговой футболки с надписью "Анонимные сосунки" и отправляя ее себе в рот.

– Конечно, успокаивается. Почему бы и нет? Он свое дело сделал: испортил нам обед.

Стакан замер на полпути ко рту. Мэри поставила его так резко, что часть вина выплеснулась на скатерть.

– Ради Бога, Пит, - произнесла она так тихо и спокойно, что ясно было: дай она себе волю, она бы кричала в голос.
– Он всего лишь маленький глупый ребенок. Он не ведает, что творит. Все, что он знает, - это то, что его что-то беспокоит.

– И обычно он не знает, что именно.

– Пит, - на этот раз голос звучал чуть громче: последнее предупреждение.

– Да, да, да, - он сдался, сдержал себя и поел.

Но мысль, раз возникнув, уже не покидала его.

Разумеется, первые две недели обернулись сплошным кошмаром. Пит надеялся, что готов к этому. Оглядываясь назад, он пришел к выводу, что был готов в той же степени, как любой другой, знавший о новорожденных понаслышке. Он начал понимать, насколько это далеко от действительности, еще до того, как привез Дата домой. Установка детского креслица на заднее сиденье двухдверной "Тойоты-Терсел" было своего рода прелюдией.

Но только прелюдией. Даг появился на свет около четырех утра и, похоже, решил, что ночь - это день со всеми вытекающими последствиями. Первую кошмарную ночь дома он не спал - и вопил - почти все время с часу до пяти.

Даже когда он задремывал, это не приносило Питу с Мэри облегчения. Они поставили колыбель к себе в спальню и вскакивали всякий раз, как младенец шевелился или как-то не так дышал. Брыкание и неровное дыхание, решил Пит как-то раз, когда покончил бы с собой, не будь он таким усталым, свойственны всем новорожденным. Впрочем, вскоре Пит изменил точку зрения.