Ред Винг, Миннесота

Я понимаю. Вы видите труп на земле и думаете: кто-то ее от души замочил. Даже головы не осталось. Только шея торчит, и все это месиво, артерии… или это что, трахея наверное? Вы думаете, это она — жертва. Я бы тоже так думал, если бы ничего больше не знал. Не знал бы, что к этому привело. Как она меня извела и так далее. А она меня действительно извела, поверьте. По-настоящему затрахала. Не то чтобы я, э… не то что цель оправдывает средства, но было херово, вот и все, что я хочу сказать.

Вы скажете: «Хорошо, затрахала она тебя. Несладко тебе пришлось — но голову, голову-то зачем отрывать?» Так вы скажете,

я же не идиот, я понимаю, как это выглядит. Вот что это такое: евстахиева труба!

Короче, о чем я.

Взгляните с другой стороны.

В смысле, представьте себе. Лежим мы в кровати однажды вечером, она обнимает меня и начинает гладить. Я от нее отстраняюсь, потому что не в настроении, как это бывает. Нельзя же каждый день хотеть. Так что я от ее отстраняюсь, а она говорит: «Видно, правду люди говорят».

Я говорю: «А что они говорят?»

А она: «Яблоко от яблоньки недалеко падает».

Я: «Это что значит?»

Она: «Ты отлично знаешь, что это значит».

Я: «Может, объяснишь?»

Она: «По плодам их узнаете их».

Я: «Это еще что за поговорочки?»

Она: «А как это еще объяснить?»

Я: «Что объяснить?»

Она: «что Кайл стал геем».

Наш сынок, Кайл, он живет в Миннеаполисе, он сказал нам пятнадцать месяцев назад, что стал голубым. Его не стоит втягивать в семейные свары. От этого душа болит, и тяжелые мысли приходят на ум. Это наш мальчик, а не инструмент для спора. Мы этого даже не обсуждали, пусть и пролили столько слез. Ну я и разозлился. А она добавляет: «Может, говорит, может ты предпочитаешь совать свою штуку в старую толстую жопу Норма Воленски?»

Это уже черт знает что такое. Норм Воленски мой друг, это правда. Мы с ним вместе ловим на мормышек, может и это преступление? Но мы с Нормом даже не говорим почти. Я говорю: «Норм, не хочешь порыбачить в выходные?» Он ответит: «Давай». Я за ним заеду, и мы ни слова не пророним, пока не приедем в Милл Лэйкс, и пока рыбачим, кроме разве что: «Ого, клюет!» Или: «Ну что, клюет?»

Это уже за всякие рамки выходит. Говорит, просто чтобы довести меня. Я говорю: «Что за бред?»

Позже ночью, чтобы доказать себе, что это бред, я сижу, ну я этого не говорил, но я сижу, закрываю глаза и представляю, как Норм Воленски снимает штаны. Медленно, спиной ко мне. А потом спускает трусы. Выступает из них, а потом нагибается, становится спиной ко мне, ставит руки на колени и трясет задом. Ну так вот, честно — ничего не чувствую. Ничего сексуального. Говорят, никогда нельзя быть уверенным, даже про себя. Можешь сорок лет прожить с женой, а потом приставать к восьмилетнему ребенку, потому что похоть взыграет. Рванет наружу. Но я вам говорю: я не больше возбуждаюсь от жопы Норма, чем от… не могу даже придумать. Я пытался вообразить как можно живее: он снимает штаны и так далее, мягкий свет… но не смог представить, как я в него сую свою штуку. К тому же а Норм-то что будет делать в это время? Но это я все позже представлял, а тогда я говорю ей: «Гадость какая». А она говорит: «Вот и я говорю». И отворачивается, будто переспорила меня. От этого я просто в бешенстве.

Только этим дело не кончается, потому что через минуту кровать начинает дрожать, и я вижу, что она плачет. Негромко, как раз чтобы я услышал. Будто я ранил ее чувства разговорами о совании ее штуки, которой у нее даже нет, в зад Норму Воленски, и теперь я должен извиняться перед ней. Это совершенно лишено здравого смысла. Она моя жена, и она во всем всегда права, вот что меня бесит: она лежит, плачет, а я места себе не нахожу от злости.

Вот к чему я веду.

Вы думаете, на этом все кончилось? Нет уж. Мы лежим, значит, в другой раз,

и она говорит: «Ну, что ты думаешь об Арне Карлсоне [1] ?»

«Не такой уж плохой губернатор».

«А Руди Перпич [2] как тебе?» — говорит.

Я думаю, к чему это она? Отвечаю: «Тоже ничего».

А она говорит: «Как это вышло, что мы в их правления не занимались сексом?»

Это уже ни в какие ворота, за гранью. Я говорю: «Что ты несешь? Что это за говно сраное?» А я нечасто так ругаюсь. То есть сраный я говорю, но не первое слово.

«Ни разу со времен Эла Квая [3] , — говорит. — Ни одного раза!»

«Сраное говно», — говорю.

«Вот уж точно», — говорит она и переворачивается на другой бок. Но я вижу, что этим все не закончится, ей не достаточно, она просто лежит и думает.

И, конечно, через пару минут она поворачивается и говорит: «Наверное, тебе весело так спорить».

Я говорю: «Мне совсем не весело».

«Ты все время так».

Я молчу.

«Если тебе не нравится, почему ты вечно так поступаешь», — говорит.

Я молчу.

А потом говорю: «Как?»

Она говорит: «Что?»

— Ты говоришь, я все время так.

— Ну да, как будто тебе нравится. Тебе кажется, это смешно.

Я говорю: «Как? Что я делаю?»

Она говорит: «Ради бога!»

И это все. Но потом, спустя несколько минут, когда я начинаю засыпать, она говорит: «Знаешь, если бы не денежная сторона вопроса, я бы от тебя уехала». Я молчу, так что она добавляет: «С такой бы скоростью сбежала, что у тебя бы голова закружилась».

Я думаю об этом и говорю: «Что ж, можем обсудить финансовый вопрос».

«Ну да, — говорит она, — конечно, можем обсудить. Два дома на одну твою зарплату. Долгий же получится разговор».

Проходит минута.

«Может, — говорит, — я поеду, поживу с Кайлом».

Я говорю: «Нет уж, этого ты не сделаешь».

Ради бога, у мальчика своя жизнь в Твин-Ситиз [4] , может и не такая, какую мы бы ему выбрали, но все-таки не серное пламя, которым сделает ее пребывание матери.

Она говорит: «Только на время, пока я не соберу вещи».

Я говорю: «Нет уж, у мальчика жизнь, и она не должна, он не должен, э… не должен».

«Кайл с удовольствием поживет со мной немного».

«Слушай…»

«Ты не знаешь собственного сына. Он будет рад».

«Я знаю этого мальчика».

«Да уж, это объясняет все твои предсказания. Что он станет голубым. Видно, ты и правда хорошо его знаешь».

«Может, я останусь у него, — говорит она. — останусь у Кайла».

Она ему так и не позвонила, но черт подери, она поняла, как меня разозлить. Поэтому то и дело об этом говорит, просто чтобы меня взбесить.