Программа минимум

Перед каменными буквами названия городка их не заметила автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда зевающий гаишник тормознул у поста тяжело груженный «КамАЗ», и четверо мотоциклистов в дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно не замеченными ни для водителя «КамАЗа», ни для дорожной милиции. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес. Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие исчезают

засветло, и любая машина в такой час — редкость.

Они летели по бугристой, плохо асфальтированной дороге, не освещаемой ни одним фонарем, которая фактически являлась границей города, отделяющей окраинные дома от лесопосадки. По пути им опять-таки никто не встретился, кроме кривоногой татарки, которая с лопатой и ведром пыталась перейти дорогу. Они просвистали в сантиметре от ее носа, и она крикнула им вслед:

— Шайтан вас за ногу!

Мотоциклисты внезапно свернули с дороги и въехали в гущу лесопосадки. Они заглушили моторы и некоторое время сидели тихо.

— А кто такой шайтан и почему, собственно, за ногу? — серьезно спросил самый молодой из них, освободившись от шлема.

Трое других молча стали сползать с мотоциклов. Тот, который интересовался шайтаном, зажег фонарик и отправился в гущу леса. Остальные зашуршали целлофановыми пакетами.

— Вот мы и на месте, — огласил поляну густой мужской бас.

И если бы не тьма собачья, то у того, который это произнес, можно было бы увидеть благородную седину на висках и пышные пшеничные усы. Кроме того, прямая спина выдавала в нем бывшего военного. На вид ему было не более сорока. Другой был лет тридцати пяти, прилично накачанный, с короткой спортивной стрижкой. Несмотря на хипповую куртку и жеребячьи мышцы, лицо его было открытым и приветливым. При пристальном рассмотрении в нем улавливалась некоторая застенчивость, свойственная русскому интеллигенту. Третьей была белокурая девушка лет двадцати. Это можно было разглядеть и без фонарика. Несмотря на юный вид, глаза ее были умны, и в них ютилась далеко не юношеская печаль.

Мужчина закурил сигарету и как-то очень меланхолично вздохнул:

— А знаете ли вы, милостивые государи, в какое уникальное место мы прибыли? Это единственный в своем роде регион, где еще продолжают строить коммунизм. Но главная достопримечательность в другом: это захолустье всегда славилось пышными красотками. Да-да, Рахметов, вам, вероятно, будет любопытно, как холостяку, а тем паче — любителю спать на гвоздях: так вот, этот невзрачный городок в прошлом веке был главным поставщиком невест для обеих столиц. Кстати, небезызвестная мерзавка Сушкова, так жестоко мытарившая Лермонтова, была тоже родом отсюда.

— Что вы такое говорите? — усмехнулся качок, хрустя в темноте галетами.

— Но и это еще не все. Оказывается и наша очаровательная коллега также из этих мест, — тонко усмехнулся патрон, покосившись на девушку.

— Просто фантастика!

Мужчины громко рассмеялись, а девушка нахмурилась. Это почувствовалось даже сквозь сумерки.

— О барышнях из Симбирской губернии я наслышан, — произнес Рахметов. — Оказывается, именно им посвятил Чаадаев свои философические письма, потому что, как он писал: «Мужчины в России ленивы и нелюбопытны».

— Не все! Некоторые не ленились даже брать в руки топоры. Взять хотя бы Раскольникова.

— Кстати,

убийство процентщицы тоже произошло в Симбирске. Именно симбирский следователь, не помню фамилию, рассказал Достоевскому про этот случай…

В эту минуту среди кустов обозначился худощавый силуэт четвертого, и разговор о достопримечательностях края прекратился. Четвертому было лет двадцать пять, черноволос, строен, лицо не лишено артистического обаяния.

— Тут неподалеку есть подходящая канавка, — произнес он.

И все, как по команде, поднялись с травы и поволокли свои машины в чащу вслед за парнем. Они бросили на дно канавы большой кусок целлофана, скатили в яму мотоциклы, туда же побросали шлемы и куртки, накрыли все это брезентом и тщательно завалили сухими ветками.

— Кажется, все! — отряхнул ладони бывший военный и вытащил из сумки цивильный джемпер. — Выходить будем по двое. Вы, Рахметов с Волковым, следуйте за нами метрах в пятидесяти. Как говорится, на всякий пожарный. А когда дойдете до трамвая, садитесь во второй вагон, а мы сядем в первый.

Группа перешла дорогу и вышла из парка. На окраине города находилось кольцо трамвая. Сквозь шелест листвы и едва уловимые порывы ветра слышалась полуночная жизнь волжского городка с привычным гулом городского транспорта.

— Мне кажется, шеф неравнодушен к нашей коллеге, — насмешливо произнес юноша с артистическим лицом, едва мужчина с девушкой скрылись из виду.

— Скажу больше, ради нее он бросил жену и двоих детей, — отозвался его товарищ. — Более того, он организовал ей побег из следственного изолятора. И сам бежал с ней. Точнее, за ней. Словом, история темная. Не советую интересоваться. Кстати, еще не советую ухаживать за этой мадам, нарвешься на полное непонимание. Еще не вздумай называть ее уменьшительно-ласкательно. Нарвешься на грубость. А вообще она баба ничего, если относиться к ней чисто по-товарищески. Остальное не бери в голову, тем более что завтра понедельник.

Для Маскитова тот понедельник тоже был тяжелым. Точнее сказать, он ненавидел всякий понедельник, поскольку первый день недели всегда ассоциировался у него с больной головой и прорвой всяких дел. Именно по понедельникам Маскитов активно ненавидел всех. Правда, и по другим дням он не пылал ни к кому товарищеской любовью, но по понедельникам его ненависть приобретала особые оттенки.

Ровно в семь он встал угрюмей обычного и подошел к окну. За окном простиралась все та же невеселая картина: несколько тощих яблонь и высокий бетонный забор, наглухо отгораживающий его от всего мира. В это утро небо как-то неожиданно заволокло тучами, хотя весь сентябрь стояла солнечная погода. И надо же было исчезнуть солнцу именно в тот день, когда и без того на душе — точно кошки нагадили.

«Как я все ненавижу, — подумал он устало и саданул кулаком по подоконнику. — Все плохо, очень все плохо». Приезжала из деревни мать и не выразила никаких восторгов по поводу его красно-кирпичного коттеджа и новенького «форда «скорпи» в гараже. Два дня она смотрела на бетонный забор, а на третий заявила, что хочет опять в свои родные гнилушки с общим огородом.

Маскитов подошел к холодильнику, достал баночку пива и крепко задумался. Почему так скверно? Перепил. Это понятно. Но тут дело совсем в другом.