Приблудные

— У президента заболи, у спикера заболи, у киски заживи… — так горестно бормотал Сергей Арсентьевич Мурыгин, машинально оглаживая

вспрыгнувшего ему на колени котенка-трехцветку. Откуда взялась эта животина в унылом коридоре районного суда, сказать трудно. Совершенно точно, что не местная, скорее всего, проскользнула с улицы в приоткрывшиеся двери — уж больно тоща. Хотя, возможно, у судейских крючков принято с приблудными котятами и с ответчиками обращаться примерно одинаково.

— У президента заболи, у спикера…

— Вы соображаете вообще, что говорите?!

Мурыгин поднял глаза. Перед ним стояла разгневанная дама с прозрачной папочкой в руках.

— Да за такие слова… я не знаю!

— За какие? — не понял Мурыгин. Бормотание его и впрямь не было осмысленным.

— За оскорбление президента!

— Я про американского… — все так же горестно пояснил он.

Дама открыла рот и, задохнувшись, стремительно ушла прочь по унылому коридору. В ту самую сторону, откуда пятью минутами раньше приплелся сам Мурыгин.

Некоторое время он смотрел ей вслед. Жутковатое сочетание: пышность форм и строевая поступь… Скрылась.

— Ладно, — со вздохом решил наконец Сергей Арсентьевич. — Ничего мы тут не высидим…

Взял со свободного стула постановление суда в точно такой же прозрачной папочке, а взамен переложил на сиденье котенка. Собрался встать, но, пока собирался, шустрая трехцветка снова успела угнездиться на его коленях.

— Нет, подруга, — сказал Мурыгин, повторно выдворяя зверя. — Даже и не помышляй. Тут сам-то не знаешь, где ночевать… Ты уж здесь пару дней перекантуйся, а там, глядишь, весна…

Поднялся, двинулся к выходу, но был остановлен сигналом сотика. Достал, неприязненно взглянул на дисплей. Вместо имени или фамилии обозначился длинный номер, Мурыгину неизвестный.

— Слушаю…

— Арсеньтич… быть-мыть… ты?..

Звонил председатель дачного товарищества «Орошенец» Тимофей Григорьевич Тарах, причем сильно взволнованный. Не произнеси он это извечное свое «быть-мыть», Мурыгин бы и голоса его не признал.

— Ну, я… — недовольно отозвался он.

— Слышь… оптыть… Арсеньтич! Все бросай… мыть-быть… На дачу давай! Прям щас…

— Не туда звонишь, — с каким-то даже извращенным наслаждением процедил Мурыгин. — Теперь по всем вопросам — к Раисе Леонидовне…

— Апть… опть… — Тарах взволновался окончательно, обрубки слов посыпались как попало. — Ты… обн… йбн… убль…

С младых ногтей Тимофей Григорьевич изъяснялся и мыслил матерно. Однако высокая должность председателя дачного товарищества требовала определенной культуры — и Тимофей Григорьевич беспощадно глушил и сминал нехорошие слова, без которых он просто не мог построить фразу.

— Развелись мы, — холодно пояснил Мурыгин. — Так

что с сегодняшнего дня я — никто. Нет у меня ни дачи, ни дома, ничего… Раисе звони.

Дал отбой, спрятал сотик. Ну и куда теперь?

Собственно, весна уже настала. Дворы подсыхали. В тени забора изнывал сизый от золы сугроб осетриных очертаний. Хотя откуда в городе зола? Скорее уж из выхлопных труб налетело.

На скамеечке справа от дверей суда сидели рядком два сереньких котенка (должно быть, братики той трехцветки) и упражнялись в синхронном вылизывании.

Угрюмая народная мудрость гласит, что нет хуже беды, чем гореть в зиму. В этом смысле Мурыгину повезло — жизнь его пошла прахом в начале марта.

Жили-были муж и жена. И было у них две фирмы: у мужа — оптовый книжный склад, у жены — торговля канцтоварами. Жена была умная, а муж — дурак. Влез дурак в долги, узнал, каков на вкус ствол пистолета Макарова, кинулся к жене. А та ему и скажи: «Ты мне, Сережа, всего дороже, а фирму свою ради долгов твоих, с жизнью несовместимых, я разорять не дам. Дочка вон на выданье…».

Вылез дурак из долгов — гол, бос, лыком подпоясан, недвижимость, от греха подальше, на имя жены переписана. И так ему это, видать, за обиду стало, что запил дурак да и пошел с горя по рукам. Всех, почитай, жениных подружек за малый срок оприходовал. Прознала о том жена — подала на развод. Потому как бизнес бизнесом, а верность супружескую блюди.

Городская сказка. Кажется, это теперь так называется…

Мурыгин вынул бумажник, пересчитал оставшуюся наличность. Потом осмотрел ключи на цепочке. От квартиры смело можно выбрасывать — на прощанье Раиса победно сообщила, что врезала вчера новый замок. А вот эти два ключика (от дачи и сарая), возможно, пригодятся. Уж больно не хочется еще раз ночевать у Костика… Зря сказал Тараху насчет развода. Перезвонить, что ли?

Тарах долго не отзывался. Наконец удосужился взять сотик.

— Григорьич? Это опять я… Ты с Раисой связался уже?

— Дык… Я ж ее номер… мыть…

— Вот и славно, — решительно прервал его Мурыгин. — Ничего не надо, Григорьич. Сам приеду.

— Скорей… упть… — В голосе председателя слышалась паника.

Что-то, видать, стряслось. Не дай бог грабанули. Если так, то к участку лучше вообще не приближаться, а то Раиса Леонидовна чего доброго решит, что сам в отместку и грабанул.

— Григорьич…

Но Григорьич уже отключился.

Земляную дамбу разъездили вдрызг еще осенью. Перебираться по ней на ту сторону ложбины шофер автобуса, разумеется, не рискнул, поэтому последний километр Мурыгин одолевал пешком. Дорога за дамбой пошла плотная: сверху — подсохшая, чуть глубже — подмерзшая. Мертвый, свалявшийся бурьян по обе стороны то ложился ниц, то вставал торчмя. Виднелись шершавые проплешины снега. Жухлая трава была как молью побита.

Оба чемодана Мурыгин оставил на квартире когда-то лучшего, а ныне запойного друга и шел налегке, с сумочкой через плечо.