Письмо

В деревне Дубининой случилось чудо-чудное, диво-дивное: бывший старый графский кучер Харламп Василии получил письмо от графа Анатолия Викторовича Орлова-Соколова.

Получение письма произошло так. Дело было как раз накануне вешнего Николы — престольного праздника. Харламп Василич лежал на печке, где он, по привычке, мог лежать даже в сорокаградусную жару и «парить вшей», по выражению молодой снохи — жены его старшего сына, у которого он проживал «на спокое», — когда какой-то мальчишка

принес ему с почты из соседнего села, бывшего имения графа, письмо.

В избе в это время была одна только сноха или, как называл ее Харламп Василич, «сношенка», убиравшаяся к празднику, да он сам, как уже и было сказано, лежавший вниз животом на самом горячем месте и вспоминавший (что только ему и осталось) свое бывшее житье в кучерах.

— Дяденька Харламп дома? — крикнул с порога мальчишка.

— А за каким он тебе дьяволом понадобился? — спросила сношенка, выглянув из-за перегородки.

— Письмо ему вот отдать наказывали с почты.

— Какое письмо? — удивленно воскликнула сношенка. — Вот он на печке лежит, вшей парит.

И, обратившись по направлению к печке, крикнула:

— Эй, ты, Ваня запечный, письмо тебе от любовницы принесли! Проснись! Хи-хи-хи!

Харламп Василии слышал весь этот разговор, и при последах словах сношенки повернулся на бок и, выставя наружу бороду, захрипел:

— Ты что там насмешки-то надо мной делаешь, а? Мальчик я тебе дался? Я двадцать лет у графа выжил, худого слова от него, окромя как «сволочь», не слыхивал, а ты, шкура волчажья, семиуездная лахань, постарше себя насмешки творишь!

— Да какие насмешки? Эвон мальчик-то? Вру я, что ли?!

— А ты что, чертенок, вольница проклятая, торчишь здесь?! — набросился он на мальчишку. — Тебе чего надо, окаянная сила?! Стекла нашел дело в раме бить, да своих разбойников-учителей — нехристей — слушать. Слезу — убью поленом! Ноги перешибу! Узнаешь, как добрых людей на грех наводить!

Мальчишка, в свою очередь, тоже окрысился:

— Чего же ты лаешься-то, собака старая? Письмо тебе отдать велели, я и принес, а он лается. Сам-то ты нехристь!

— Какое письмо? Насмешка, не иначе, опять какая-нибудь? Мне писем получать неоткуда.

— Может, какая прежняя вспомнила, прислала? — опять, засмеявшись, сказала сношенка.

— Тьфу! — плюнул с печки в ее сторону Харламп Василич. — Засад бы тебе в глотку-то, дай, господи, сел! Кол осиновый!

— Бери, бери письмо-то! Дай-ка, сынок, я ему передам. На! Вру, что ли, разуй глаза-то! Эна, с какими печатями! Издалека, знать, шло.

Харламп Василич, увидя, что действительно она подает письмо, поверил и принял его.

— Аказия! — произнес он, вертя его в руках.

— Давай распечатаю, прочитаю, — сказала сношенка, — а то вот он, — кивнула она на мальчика, — прочитает: грамотный, небось, а я-то уж, чай, разучилась.

— Так я тебе и дал. Ишь, ты, разлетелась с рылом-то!

Может, тут насмешка какая. Насмех мне прислано. Языком-то тебе болтать после. Я к священнику схожу: он прочитает.

— Как хошь. Дело твое. А то давай! Любопытно, какая это тебя вспомнила, пишет. Послушать бы!..

— Тьфу! — харкнул опять Харламп Василич и, выругавшись, слез с печки и начал надевать на себя какой-то пиджак.

— Куда срядился-то, к попу, что ли? — спросила сношенка.

— А уж это дело не ваше. Много будешь знать — подол замочишь! — ответил Харламп Василич и вышел из избы.

— К попу, знать, пошел, — обратившись к мальчику, все еще бывшему в избе, сказала она и, снова принявшись за уборку, добавила: — Вот уж верно: спал да выспал!

Харламп Василич действительно направился к батюшке отцу Геннадию, с которым у него — по пословице: «рыбак рыбака видит издалека» — была дружба и которому он, переполненный злобой на «нонешние порядки», изливал свою душу, захлебываясь слезами, вспоминая прежнюю свою службу у графа в кучерах.

Отец Геннадий, преклонных лет поп, накануне престольного праздника Николы предвкушая хорошую поживу с православных, был в самом благодушном настроении и, готовясь вечером служить всенощную, хотел перед этим делом «попариться» в печке: уже попадья купно с работницей Авдотьей, по прозвищу «Коряга», приготовила ему и водицы той и другой — холодной и теплой, и соломки, и два свежих веника, когда запыхавшись, пришел Харламп Василич с письмом.

— Батюшка у себя? — спросил он, войдя в кухню, у бывшей здесь Коряги.

— А зачем тебе?

— Надо. Отдыхает, что ли?

— Мало что надо! Он сейчас в печку полезет париться. Некогда ему! Нашел время ходить! Приходил бы опосля праздника.

Харламп Василич обиделся таким обращением, ибо он считал себя неимоверно выше, чем эта работница, служащая у попа, тогда как он (гордость его) служил двадцать лет у его сиятельства графа.

— А ты много-то не разговаривай, — сказал он, — у тебя спрашивают: дома? — должна с кротостью, как подобает порядочной женщине, а наипаче прислуге, ответить на вопрос, а не по-свинячьи хрюкать. Дура-голова, необузданная! Не знаешь, как у хороших господ служить! Тебя бы к графу! Он бы тебя научил делу. Дома, что ли? Говори!

— Ну, дома! Чего тебе? Господин тоже, подумаешь, выискался! Эка невидаль, что ты у графа жил, а мне наплевать! По мне хучь у самого царя, а все ты как был гужоед, так им и сейчас остался. Шишка какая, подумаешь! Много вас тут, учителей, найдется. Шляются, пол топчут, не успеваешь мыть. Да что я, каторжная, что ли, какая для вас далась! Вы…

Она, повидимому, хотела продолжать дальше что-то в этом же роде, но не успела, ибо отец Геннадий, очевидно, бывший неподалеку, вошел в кухню и спросил: