От этого не умирают

Испустив сдавленный стон, боксер тяжело рухнул посреди ринга. Его противник, подпрыгивая на ходу, возвратился в свой угол. Опустившись

на одно колено возле лежащего боксера, рефери начал громко считать, сумев перекричать шум в зале:

— Раз!

Когда я пришел на условленную встречу, они уже ждали меня, покуривая американские сигареты. В кабинете стоял голубоватый дым. Я поморщился.

— Вы не возражаете, если я слегка приоткрою окно?

Голдейн с удивлением взглянул на моего менеджера.

— Он что, собирается здесь делать зарядку, этот ваш чемпион?

Бодони улыбнулся.

— Он не выносит табачный дым, его начинает мутить…

Голдейн разразился смехом, обнажив при этом на триста тысяч франков золота, заполняющего его пасть. Стараясь не нарушать приличий, я занялся форточкой. Но с какой охотой я дал бы Голдейну по носу! Откровенно говоря, это желание преследовало меня уже годами; однако именно Голдейн давал нам возможность зарабатывать миллионы, и это неизменно служило ему в моих глазах смягчающим вину обстоятельством.

Обернувшись, я увидел, что Голдейн и Бодони смотрят на меня и у обоих глаза как-то странно блестят. Мне стало не по себе.

— Садись, Боб, — сказал Бодони повелительным тоном.

Он был невысок, с лицом, напоминающим сморщенную обезьянью мордочку, однако мне он всегда внушал почтение. В сущности, это он сделал из меня чемпиона Европы. Но главное — благодаря его мудрости и опыту мне удавалось сохранить свое звание четыре года подряд. Второе, с моей точки зрения, имело куда большую ценность. В жизни труднее не достичь чего-либо, а удержаться на достигнутом уровне… Уж поверьте, я знаю, о чем говорю…

Я уселся напротив них. У меня было неприятное чувство, будто я предстал перед судом. Вскоре мне стало ясно, что нечто подобное и имеет место.

Голдейн руководил Дворцом бокса. Это был, как вы уже Догадались, первоклассный умелец заколачивать монету. Уж он-то не окончит свои дни нищим слепцом, а сплющенным носом бог наградил его от рождения.

— Ладно, — пробормотал он, — поговорите с ним, Бодо…

Бодони мне улыбнулся. Когда он улыбался, его лицо словно разламывалось пополам. Волосы у него были редкие, черные, прилизанные. А одевался он, как угольщик по выходным, с водой же имел дело, лишь когда до него долетали брызги моего душа.

— Ведь ты всегда доверял мне, Боб?

— Еще как!

— Я никогда не заставлял тебя участвовать в грязных делах, а?

— Нет, Бодо, никогда…

Он, погрустнев, замолчал.

— К чему вы об этом? — с трудом выговорил я.

Я чувствовал, что сейчас он преподнесет мне какую-то гадость. Секунду он пребывал в нерешительности и наконец выдал:

— Сколько тебе лет, Боб?

Я подскочил

на месте и подался вперед, чтоб лучше их видеть, и того, и другого. Бодони, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке; Голдейн изображал полное безразличие.

— Вот, значит, о чем речь? — выдохнул я.

— Да, Боб, об этом!

— Вы полагаете, что скоро мне придется повесить перчатки на гвоздь?

Я сжал кулаки и встал в стойку. Я чувствовал себя сильным, более того — непобедимым.

— Взгляните-ка на парня! — сказал я.

Голдейн постучал ладонью по письменному столу.

— От вас не требуется паясничать, Тражо, от вас требуется назвать свой возраст…

Это меня успокоило.

— Будто вы не знаете. Мне тридцать четыре года, и все зубы у меня свои!

Однако он был слишком глуп, чтобы понять мой намек. Все, что он в жизни умел, это зарабатывать деньги и, если б мог, выражался бы одними цифрами.

— Да, — сказал Бодо, — тебе тридцать четыре года, Боб… Это прекрасный возраст для боксера…

— Согласен, мне скоро пора в отставку, но еще года два я выдержу без труда. Возьмите Робинсона…

Мой менеджер погасил окурок в пепельнице из толстенного, словно льдина, хрусталя.

— Всегда во всем находят на кого сослаться, Боб, только, видишь ли, один выдающийся пример никогда еще не отражал истинного положения вещей.

— И что это должно означать?

— Что твоя песенка спета! Прости за грубость, но в твоем ремесле умеют держать удары…

У меня в голове эхом отдались два слога, словно камень бросили в колодец. СПЕ-ТА! СПЕ-ТА!

Он шутит надо мной, этого не может быть…

— Вы мелете вздор, Бодо, я в прекрасной форме, как никогда! Если потребуется, кулаками разнесу собор Парижской богоматери!

— Собор — может быть, — заявил Голдейн, — но известных мне типов, жаждущих бросить вам вызов, — вряд ли!

Такого, честно говоря, я не ожидал.

Мной овладел гнев. В точности как на ринге, стоило мне пропустить удар.

Вообще-то я парень спокойный, но иногда достаточно одного коварного удара или слова, сказанного наперекор, чтобы вывести меня из себя. Все важные матчи я выигрывал после того, как пропускал короткий боковой в висок: это мое слабое место.

— Ладно, скажите лучше, что вам надоела моя физиономия, Голдейн, но к подобным доводам не прибегайте. Я не из тех, кто блефует, и за свою карьеру я это доказал. Случалось, был не в форме, и сам говорил об этом Бодо. Разве не так, Бодо?

Он в задумчивости кивнул.

— Если б я почувствовал, что сдаю, Голдейн, я бы первый сказал вам. Совсем наоборот. Я свеж как огурчик! И могу это доказать! Я никого не боюсь… Ну-ка, давайте сюда этих храбрецов, желающих бросить мне вызов, я покажу им где раки зимуют!..

Я был вне себя. Пот лил с меня градом, как на тренировке.

— Господи, Бодо, и это от вас я слышу подобную чепуху! Что с вами? По-моему, вы не можете на меня жаловаться?

Он встал и приблизился ко мне. Какие-то его жесты, прикосновения всегда действовали на меня успокаивающе, даже целительно.