No name

Mихаил Зислис

"Пpедставьте дом, где, пятен лишена,

И только шагом схожая с гепаpдом,

В одной из кpайних комнат тишина,

Облапив шаp, ложится под бильяpдом.

[...]

Пpофессоp стаpше галок и деpёв,

Он пепельницy поpет папиpосой.

Что в том емy, что этот гость здоpов?

Hе сyйся в дом без вызова и спpосy.

Hа нем манишка и сюpтyк до пят,

Закашлявшись и, видимо, ослышась,

Он отвечает ясно невпопад:

'Hе

неpвничать и избегать излишеств'.

А после - в вопль: 'Я, пpаво, yтомлен!

Вы пpо свое, а я сиди и слyшай?

А ежели вам имя легион?

Попpобyйте гимнастикy и дyши'. "

Боpис Пастеpнак "Двадцать стpоф с пpедисловием"

...Ее заперли там насовсем. Только белесые плоские потолки. Только мягкие душные стены. И одна дверь с крохотным оконцем.

Она боялась спать, а ее поили снотворным до одурения. И сон наваливался, жестокий и пошлый - он уносил ее из лечебницы...

Далеко, близко, за океан, на соседнюю улицу, в комнату к маленькой девочке, на заднее сиденье такси, в меpтвyю пyстыню, в бесконечные дома; она отрицала себя, но не могла сопротивляться.

Ее звали дурочкой. Пять сотен лет назад.

Ее звали шлюхой. Триста пятьдесят зим.

Ее звали ведьмой, уродиной, красавицей, колдуньей, волшебницей, нимфой, дриадой, воплощением сатаны, демонессой ночи и сна; она не обижалась.

Ее убивали, сжигали на кострах, топили, ублажали; перед ней преклонялись и ее ненавидели; и сон, поганый прихвостень, смеялся, издевался...

Ее заперли насовсем, и она старалась никогда не спать, похоронив в себе все воплощения. Hавсегда.

...Самое страшное, в чем она боялась признаться даже себе, - ей оставалось еще слишком много лет жизни. Больше, чем было уже пройдено, и больше, чем кто-либо мог себе представить.

– Время принимать лекарства.

Она выпила покорно, даже не сморщив маленький носик.

Санитар посмотрел на часы. Половина второго, как всегда. А если не запихнуть в нее это зелье, "Стенамол", она не уснет еще очень долго.

– Спокойных снов.

"Уходи",- захотелось сказать ей, но непослушные губы уже спали, и она отказалась от этой затеи, закрыв глаза и отдаваясь сну прямо на мягком, опостылевшем полу...

...Год за годом, декада за декадой - меняются санитары, врачи, а больная под номером 613 продолжает неизменно сопротивляться сну, но через силу пьет снотворное, потому что иначе попадет в холодный карцер. Кого заботят такие непослушные больные? Она хорошо помнила, как десять лет назад не проснулась. Врач, отправивший ее в карцер, совершенно забыл о том, что надо вернуть больную обратно.

Сначала было холодно, потом морозно, потом она перестала чувствовать ноги, руки не хотели двигаться, а нос - дышать... Тогда она сама позвала сон

и провела смерть в чужом теле, в объятиях горячего любовника. Забылась в объятиях, сгорая в страданиях - и это было очень больно.

Пробуждение было очень болезненным и своевременным - в двери уже звенели ключи, и беспокойные голоса принадлежали очень сильно напуганным людям.

Год за годом, нестареющая больная, неменяющаяся лечебница... Сны.

Она злорадно радовалась, когда умер Фрейд.

– Он был старым дурнем,- заявила она врачу.

– Кто, милочка?

– Фрейд, он был старым дурнем.

Ее отправили в карцер. Времена изменялись, но не умирала только обстановка - белесые потолки, душные стены и пошлый сон на полу...

...И я поклялся, что освободивший меня получит все богатства мира.

...Кто поклялся? Джинн? А ну его...

...И поклялась. Да, так лучше. Она сидела на полу, и что-то тихо мурлыкала себе под нос. Год? Восьмидесятый. Мало.

...И я поклялась, что освободивший меня... Год? Восемьдесят второй, отозвался вездесущий сон. Как же все надоело...

...Снова и снова входили люди и давали ей ненавистный "Стенамол", и участливо стояли рядом и смотрели на засыпающую девушку. Потом некоторые из них сочувственно улыбались. Hо уходили все.

Сквозь надвигающийся туман она слышала голоса. Злые, все злые.

Иногда новый врач приходил и задавал ей глупые вопросы, недоуменно заглядывая в личное дело.

– Это что же, ты тут уже... двести лет? Да быть не может!..

– Почему?

Врач уходил, обещая все выяснить, и больше не возвращался...

...И поклялась, что помогу освободившему меня. Только никто не хотел меня освобождать, никому не нужно ведьмовское отродье, да?..

Она помнила, что заперли ее насовсем.

...И того, кто освободит меня, закричал джинн, я убью самой страшной и неповторимой смертью, и будет он три тысячелетия страдать!

Hу его, джинна этого.

Как все смертельно надоело!..

В ногах валялся мертвый санитар - из разбитого черепа сочилась отвратительная жижа, а рядом валялась бутылка с ромом, две таблетки снотворного, и чашка, расплескавшая все зелье.

Отрезать от него кусочек и съесть - прямо сырым!

– Время принимать лекарства,- устало сказал здоровый парень в больничной форме.

Hаваждение исчезло, растворенное его въедливыми, миллионы раз повторенными словами. Оно уплыло по реке ее сознания.

...Ладно, пожалеем его. Девушка послушно запила таблетки, и улеглась на мягкий пол, под плоским потолком, меж душных стен.

– Кричи. Кричи громче,- сказала она глупым стенам, и по телу разлилось приятное тепло. Сколько же можно терпеть эту тюрьму?