Неурочный вылет

Василий Сартаков проснулся, когда старинные часы с натужным хрипом и шипением пробили семь раз. Сегодня выходной день, торопиться некуда, но Сартаков, привыкший вставать рано, уже не мог больше уснуть.

Он достал папиросу, закурил и оглядел комнату: стеклянную горку в углу, круглый стол, накрытый тяжелой узорчатой скатертью, огромный фикус у окна в деревянной кадке. Вот уже второй год Василий снимал эту комнату у молчаливой

одинокой старухи и мог с закрытыми глазами перечислить, где и какие находятся предметы и вещи. Он уже давно привык к ним и перестал замечать, но сегодня, в это длинное воскресное утро, они как-то сами лезли в глаза. Василий невольно сопоставил уютную домашнюю тишину с пыльным аэродромом, грохотом моторов, бесконечной суетней и многим другим,

без чего немыслима беспокойная профессия пилота гражданской авиации.

Докурив папиросу, Сартаков умылся. Потом надел новенький белый костюм. Собственно, нужды в этом особой не было. С приятелем синоптиком Воробьевым он собирался на Медвежий остров — отдохнуть, выпить, позагорать. Половина города приезжала туда по воскресеньям, и там с утра до вечера было шумно и бестолково как на базаре. Можно просто надеть рубашку и штаны, обуть тапочки на босу ногу. Но Василий напялил костюм, потому что после портновской мастерской ни разу не надевал его: не было подходящего случая.

Он уже хотел выйти на кухню позавтракать, но в это время на улице затарахтел мотоцикл, остановился около дома, и в открытом окне показалась физиономия авиатехника Дукена.

— Василий Давыдович, вас к начальнику!

— Зачем?

— Не знаю. Говорят, срочно надо.

— Полет, что ли? — переспросил Сартаков, мрачнея.

— Не знаю… Я жду вас. — И лицо Дукена исчезло за подоконником.

В кухне Сартакова остановила хозяйка, высокая пожилая женщина.

— Куда это? Вон завтрак готов.

— Некогда, Софья Мироновна. Вызывают.

Он вышел, резко захлопнув дверь.

Дукен уже оседлал мотоцикл.

— С ветерком, Василий Давыдович?

— Угу, — промычал пилот., усаживаясь на заднее сиденье.

Он любил быструю езду, уважал Дукена за его исполнительность и удаль, но сейчас, в недобром предчувствии, был угрюм и неразговорчив.

Паренек понимающе покосился на него.

Через минуту они уже мчались по окраине Усть-Каменогорска, мимо низких бревенчатых домиков.

…В кабинете начальника аэропорта сидел незнакомый Сартакову мужчина с румяным лицом и круглой бритой головой. На нем было теплое пальто с плюшевым воротником и драповые высокие калоши, какие обычно носят женщины и подростки. На v' коленях он держал маленький саквояж, а на саквояже— картуз. К столу была приставлена суковатая палка.

— Вот что, дорогой товарищ, — произнес начальник, разглядывая парадный костюм пилота. — Придется тебе этот роскошный «фюзеляж»

сменить.

— То есть?

— Срочное задание, вылетать нужно, а некому. Вот товарища хирурга подбросишь, — начальник кивнул на бритоголового.

Хирург смотрел на Сартакова приветливо, кивая в ответ на каждое слово начальника, и это почему-то сразу не понравилось Василию.

— Куда? — спросил он.

— Нужно на Катон-Карагайские отгоны. Но там нет хорошей посадочной площадки. Так что смотри сам. Лучше лететь до рудника. Оттуда товарищ доктор на автомобиле поедет.

— Ну конечно, конечно! — засиял улыбкой хирург.

— Словом, бери погоду, полетный лист — и к самолету.

— Слушаюсь, — хмуро ответил Василий.

В дверях начальник на минуту задержал его:

— Учти, никаких фокусов. Человек пожилой, известный всему Казахстану.

— Ладно…

По дороге к самолету Сартаков молчал. Рядом с ним ковылял хирург, опираясь на палку. Он оказался не таким уж представительным и был немного смешон в своем теплом пальто с плюшевым воротником и в картузе. Пот так и струился по его толстому розовому лицу, но доктор храбро вышагивал под начинающим припекать солнцем, то забегая вперед, то отставая от пилота.

— Весьма сожалею, голубчик, что испортил вам хорошее настроение. Весьма… — заговорил он, льстиво улыбаясь.

Сартаков что-то промычал в ответ, неприязненно взглянул на доктора. Он не любил болтливых людей.

— Очень, очень, сожалею, голубчик! — сыпал хирург скороговоркой. — Я тоже мечтал о такой прекрасной вещи, как отдых, но нельзя — дело сверхсрочное.

— Что же это за дело? — спросил Василий.

— Апоплексия церебри, голубчик. Перелом свода черепа с явлениями сотрясения и сдавления мозга.

— Ого! — поднял брови Сартаков и перестал сбивать ногою ромашки, растущие вдоль тропы.

У самолета уже возился техник Дукен; мотоцикл его лежал на траве, словно стреноженный жеребенок.

— Ну как? — грозно осведомился Сартаков.

— Сию минуту, Василий Давыдович!

— Повозись мне еще! — прикрикнул Сартаков и стал облачаться в комбинезон, надевая его прямо на новенький белый костюм.

Подошел хирург:

— А вот это вы, голубчик, напрасно.

— Что напрасно?

— Да вот костюм свой не жалеете. Можно было бы съездить домой переодеться.

— Сами же сказали — дело сверхсрочное!

— Мало ли что сказал, — доктор вдруг скользнул по лицу пилота холодным взглядом. — А только геройство ваше ни к чему. Да-с.

— Ладно! Садитесь-ка побыстрее в кабину.

Доктор еще раз осуждающе посмотрел на него и

с неожиданным проворством взобрался на нижнюю плоскость.

— Видали брата милосердия? — ехидно шепнул Дукен и тут же осекся под строгим взглядом пилота.