Мучин крест

Непонятно - что за суета происходит в немецких окопах. Все надели на головы какие-то маски с огромными глазницами и с хоботами, и стали похожи на бесов из преисподней. Что - напугать хотят?

На то, что к атаке готовятся, не слишком похоже,

выходит, опять каверзу удумали. К прапорщику подошёл ротмистр Корнилов:

– Гриша, похоже, газ пускать собрались. Смотри - баллоны выкатывают.

– Что за газ?

– Хлор.

Вот оно что! В войсках было известно - весной немцы атаковали союзников газом, случилось невероятно огромное количество жертв.

– Фёдор Васильевич, нас же обещали снабдить противогазами и каким-то защитным раствором...

– Обещанного, как говорится, три года ждут, Гриша!

А вот приказа командующего фронтом о немедленном штурме немецких позиций ждать не пришлось. В срок пришел приказ, не опоздал. Или опоздал... буквально на несколько часов.

С какой стороны поглядеть.

– Началось, Гриша!

– Вижу...

Со стороны неприятельских окопов поплыли облака жёлто-зелёного дыма.

Прапорщик побледнел:

– Это же верная смерть, ваше благородие!

Ротмистр только дернул усом: приказы не обсуждаются. Хотелось только надеяться, что эта заведомо провальная операция была частью важного стратегического плана. А то умирать как-то глупо будет...

– Мы давали присягу, прапорщик, - Корнилов поднес бинокль глазам.
– Надеюсь, Гриша, ты об этом не забыл?

Григорий промолчал.

Солдаты угрюмо наблюдали из-за брустверов, как к ним неумолимо приближается сама Смерть. Кто-то не выдержал:

– Бегём, хлопци!

Корнилов отреагировал мгновенно: развернулся, выстрелил в воздух.

– Застрелю любого, кто побежит!

Угроза возымела действие, паника была подавлена в зародыше. Ротмистр во весь рост встал на бруствер, и с поднятым вверх револьвером скомандовал:

– В ата-аку-у, братцы! За-а мно-ой!
– и, уже не оглядываясь, уверенный в том, что рота пойдёт, размашисто зашагал навстречу верной гибели.

Григорий, по привычке крутанув барабан нагана о предплечье, повторил команду ротного:

– В атаку, православные!
– и так же, не пригибаясь, пошёл в полный рост.

Мужество командира всегда воодушевляет солдата.

Поначалу неуверенно, затем смелей, солдаты стали выбираться из окопов, перехватывать винтовки наперевес и привычно выравнивать линию строя. Шли молча, в полной тишине, только слышно, как чёрная после дождей грязь чавкает под сапогами.

– Почему не стреляют, Фёдор Васильевич?
– негромко спросил Григорий, догнав ротмистра и пристроившись рядом.

– На газ свой надеются, Гриша!
– весело ответил ротмистр.
– А мы их на штык! Веселей, братцы! На штык возьмём немчуру!

– На штыки, братцы!..
– раздалось и у солдат.

Странная атака: ни выстрела, ни крика, - тишина. Только клубы страшного

тумана приближаются. Фронт тумана шёл по косой: облака уже приближались к левому флангу, до правого еще было далеко.

Когда клубы газа достигли левого фланга, солдаты начали спотыкаться и падать. Кто-то попятился. Ротмистр выстрелил в сторону немецких траншей и закричал:

– Беглы-ым, аго-онь!

Команду продублировали взводные с отделёнными. Стреляли больше для поднятия духа, чем на поражение - уверенный в том, что русские до них не дойдут, неприятель из окопов почти и не высовывался. Практика показала что газ - помимо боевых достоинств обладает и мощным психологическим эффектом. Часто войска союзников, только завидев выпускающиеся из баллонов струи жёлто-зелёного дыма, в панике обращались в бегство.

По мере вхождения атакующих в желтовато-зелёный туман, цепь редела. Григорий посмотрел на правый фланг, там наблюдалось волнение: командиры угрожали оружием и гнали в атаку упирающихся солдат, которые поняли, что их ждёт, - жажда жизни оказалась сильнее позора отступления. Погибнуть в бою, поймав шальную пулю, или штык в грудь - это куда ни шло. Но идти в ядовитый дым, как кур в ощип...

Двоих, кажется, застрелили.

– Агонь, агонь!
– щёлкая курком револьвера с уже опустошённым барабаном кричит прапорщик.
– А-агонь, братцы!

– Молодец, Гриша!
– одобрительно рявкнул ротмистр.
– А теперь советую зарядить револьвер, прапорщик! Всякое бывает!..

Туман неумолимо приближался к Григорию.

«Раствор... раствор...».

Корчась в страшных муках, упал третий от него солдат, схватившись обеими руками за горло, споткнулся второй, ближний...

«Как странно, воздух будто посвежел... Ветер? Глядишь, снесет в сторону». Григорий вынул из кармана платок, сунул в жидкую грязь под ногами, быстро прижал к лицу, и тут же все нутро пронзило нестерпимо жаркое пламя.

Подкосились вмиг ослабевшие ноги, упал...

– Где огонь, Гриша?
– у кровати стояли не на шутку встревоженные мать с молодой кухаркой Евдокией.
– Опять что-то страшное приснилось?

– А? Где я?!

– Дома ты, Гриша. Уже с месяц как дома, сынок.

– Прости, мама...
– Григорий, тряхнув чёрными кудрями, откинул одеяло в сторону, сел.
– Дымом что-то пахнет.

– Да это соседи с вечера печку затопили, Гриша. Чего это они? Вроде лето на дворе. Евдокия, закрой окно, в самом-то деле - сюда затягивает! Спи, сынок, спи...

Мать нежно погладила сына по плечу, на выходе из комнаты Евдокия быстро глянула на молодого хозяина странным взглядом, и обе вышли из комнаты.

– Покоя не можешь найти, Григорий Павлович?

Гриша обернулся. Кухарка, раскидывая овёс перед толкущимися под ногами, кудахчущими курицами, смотрела на него тем же странным взглядом, что и ночью.

Сунув руки в карманы, Григорий ответил:

– А с чего это у меня покоя нет, Евдокия?

– Так ведь Настя к другому ушла, пока вы, Григорий Павлович, войну вое­вали!