Шрифт:
I
Дмитрий Александрович Бахмутов сидел на низеньком диванчике, курил, и в спокойной, приятной полудремоте следил за движениями жены.
В будуаре, обтянутом светлым кретоном, было тепло, чуть-чуть слышался запах Vera Violette, всюду полутени, полутона, кружева, банты, букеты в небольших японских вазах, и только сплошной красный ковёр проглядывал сочными багровыми пятнами.
Перед большим трюмо, освещённым шестью свечами, горевшими по три в боковых бра, стояла стройная, тоненькая Екатерина Владимировна и без помощи горничной устраивала причёску из своих густых чёрных волос. Широкие рукава белого пеньюара скользнули и обнажили до плеч тонкие, смуглые
«Где это? — думала она, — в „Cherie“, кажется!.. Чьё это „Cherie“?.. Гонкура или Доде?.. Там есть культ собственной красоте и артистический подбор материй и цветов, вызывающих и возвышающих красоту… Ах! У нас никто и ничего подобного не понимает»…
— Митя! Какое мне платье одеть?..
— А?! — Дмитрий Александрович открыл глаза. — Я не знаю, Катюша… Какое хочешь… — брови жены его дрогнули, он взглянул на платья. — Да вот, я думаю, чёрное… ведь в оперу, в ложу стоит ли надевать светлое?
— Как глупо! Куда же люди и одевают светлое? И так у нас театры, как какие-то тёмные сараи. Сама чёрная, платье чёрное, — чистая донна Анна.
— Так надень, Катюша, белое.
— Ну, да, я буду как муха в молоке?
— Ну, так…
— Ну, так, понятно, серое, так как здесь их три. Никогда, никогда ты не дашь совета сразу, горячо, сообразуясь с чем-нибудь!.. А просто так, лежат — три платья, он их подряд и называет.
— Ведь ты тоже остановилась на этих трёх, раз что они тут лежат.
— Так ведь платье это один общий фон; есть же к ним цветы, ленты, перья. Ну, надо же соображать!
Дмитрий Александрович молчал.
В комнате рядом вдруг что-то звякнуло, покатилось, и послышалось подавленное: «Ах!»
Екатерина Владимировна побледнела, выпустила из рук волосы и бросилась туда.
— Вы опять, Маша, что-то разбили!.. Ну, так и есть, это моя любимая японская чашка… Зачем вы трогаете?.. Зачем берётесь мыть, если вы не умеете; у вас не руки, а грабли!
Горничная, вся красная, подняла с пола черепки и глупо прикладывала их одни к другим.
— Виновата, барыня, выскользнула из рук.
— Вы всегда виноваты!.. Что же мне в том, что виновата… Я всегда пью из этой чашки… Вас выгнать надо!..
— Катя, Катя!
Дмитрий Александрович вышел и хотел взять жену за талию.
— Ах, оставьте меня, ради Бога!.. Не мешайтесь, где вас не спрашивают. У нас всё бьют, всё портят!..
— Слушай, Катюша, ведь это блюдечко, по нём можно будет…
Екатерина Владимировна вырвала из его рук блюдечко и швырнула его о пол.
— Блюдечко!.. что такое блюдечко… на что мне блюдечко, что же я, по вашему, должна теперь из магазина в магазин с ним бегать и подыскивать чашку? Ах, убирайтесь вы все от меня, оставьте меня в покое! — она вбежала к себе в будуар, хлопнула дверью. — Никуда я не поеду!
Шпильки выпали у неё из головы, и непокорные, густые волосы как вода сбежали снова на плечи. Она бросилась на диванчик и громко нервно заплакала. Дмитрий Александрович махнул рукой и ушёл к себе в кабинет.
Год тому назад Дмитрий Александрович,
Имение Горского лежало в стороне от станции вёрст шестьдесят. В том же вагоне, во втором классе, сидела тоненькая, грациозная девушка с большими тёмно-серыми глазами. Она обратилась к нему с вопросом: «Далеко ли такая-то станция?» Они разговорились, к его удивлению оказалось, что молодая девушка, Екатерина Владимировна Сушкова, круглая сирота, ехала к Горским гувернанткою. Она опоздала выехать днём и теперь страшно боялась, что не найдёт на станции лошадей. Телеграфировать о своём несвоевременном приезде она не догадалась. Бахмутову девушка показалась такой хрупкой, нежной, такой беспомощной, что он сразу предложил все услуги, какие порядочный человек готов всегда оказать в подобном случае. Он достал ей подушку, закутал ноги пледом и успокоил насчёт пути. Только одного он не решился сказать ей, что жена Горского была ревнива и глупа, и что гувернантки менялись у них чуть не десятками.
Предположения Бахмутова оправдались. Горская сразу, чуть не с первых шагов, возненавидела новую гувернантку.
— Не нужна мне этакая фря! — объявила она наотрез мужу. — Это ты без меня съездил к м-м Бове и выбрал. Нечего сказать, вертлявее-то не нашёл?
— Милочка, да я и не видал её, я, как всегда, передал твоей м-м Бове десять рублей, твоё письмо и поручил найти и выслать. Ты знаешь, что потом условливалась с нею сама и деньги на дорогу высылала…
— Ну, хорошо, хорошо, только эта может уезжать, как приехала!..
На четвёртый день приезда в тёмной библиотеке Бахмутов застал рыдающую гувернантку.
— Я утоплюсь, утоплюсь… — шептала ему девушка и вырывала от него свои горячие ручки, как будто и в самом деле не вынесет и побежит сейчас топиться.
— Эта жизнь невыносима, вечное скитание по чужим домам, вечные оскорбления… ни родных, ни приюта, ни ласки, и так всегда, всегда!.. Нет, пустите меня, я утоплюсь…
Она не утопилась. Дмитрий Александрович целовал её ручки, целовал её головку и с замиранием сердца слушал, как, прижавшись к его груди, она всхлипывала, нервно, по-детски и бессвязными, нежными словами благодарила его за участие.
На другой день, гуляя в саду по расчищенным от снега дорожкам, Екатерина Владимировна рассказала Бахмутову всю свою историю. Она родилась где-то в горах Андалузии во время путешествия отца и матери. Пяти лет она осталась сиротою. Отец её принимал участие в политических делах Испании. Разорился и застрелился. Мать, в отчаянии, бросилась со скалы в море. Девочку принял к себе русский консул; до десяти лет она воспитывалась за границею, затем, в Петербурге нашёлся её дядя, она назвала известное служебное лицо. Дядя выписал её к себе, но почему-то никогда не хотел её видеть; он поместил её жить к одной француженке, родственнице м-м Бове; девочка посещала гимназию, кончила курс. Француженка умерла, тогда она обратилась к дяде, но тот сухо и грубо ответил, что, дав ей образование, сделал всё, что могли от него требовать. Сирота, не имея никого на свете, она бросилась к м-м Бове, которая и доставила ей уже третье место. Но что это были за места!
Весь этот поэтический, сумбурный роман был ею рассказан искренно и порывисто. Глаза её горели ненавистью к дяде, которого она больше уж и не видала никогда, слезами благодарности к старой француженке, а главное, глядели так доверчиво, мягко в самую душу Дмитрия Александровича.
Из приличия Бахмутов оставил деревню первый и два дня прождал на условной станции Екатерину Владимировну. Она прилетела как птичка, весёлая, ласковая, передавая с детской торопливостью всю смешную эпопею своего гувернантства у Горских.