Коммуналка

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

— …А я ей и говорю: ну, дура ты, дура, зачем такую шубу продала, это же царские хоромы, а не шуба… Ведь китайская земляная выдра!.. Господь с тобой, говорю, дура!.. А она мне зубасто так, да с присвистом злым, с шипеньем, аж у нее, матушки, скулы от злобы заострились топориками: а что ж ты мне да Петьке малому прикажешь кусать целый месяц до зарплаты, а?.. Что, говорит, я масло ему из сметаны буду сбивать, что ли?.. И вдруг — ох я и испугалась! — как завыла, прости Господи,

как леший на болоте!.. И об спинку кровати головой — бряк, бряк…

— Ты бы ей капелек дала каких сердешных, Зина…

— …а кровать-то старая — того гляди развалится на палки да скалки. И как она взовьется да заорет пуще прежнего: жизнь клятая!.. Никуда не уйти, никого не привести!.. Куда — на эту кровать ночлежную?! Да в ночлежках у америкашек побогаче обстановочка будет… А от вас что, ширмой в цветочках загородиться?!.. Орет — ну иерихонская труба, прости Господи!.. Ты слыхала?.. Я уж ей так и сяк, валидол сую — она мою руку чуть не сломала, оттолкнула, вопит: жри сама свои таблетки!..

— Зинка, а может… это… ей полечиться лечь?..

— Панечка!.. Панечка!.. Разве нашу жизнь вылечишь!..

…Я выплыла в людское море Из этой гавани табачной, Где керосином пахнет горе И в праздники — целуют смачно. Я вышла — кочегар метели — Из этой человечьей топки, Из этой раскладной постели, Где двое спят валетом знобким. Я вылетела — в дикий Космос — Из ледяного умыванья Под рукомойником раскосым, Из скипидаром — растиранья При зимней огненной простуде, Из общих коридоров жалких, Смеясь и плача, вышла в люди Из той людской, где все — вповалку.

— Игнатьевна!.. Ты че там скрючилась в три погибели?.. У тебя керогаз, што ль, не зажигатся?.. Дай помогу…

— Ну, помоги… Че двигашь меня локтем-от: локоть твой больно острый. Костыль прямо…

— Да потому што отойди. Чай, свет заслоняшь.

— Чай, весь не заслоню.

— Ну вот и все. Зажгла я тебе твою бандуру. Че варить-то собралась?

— Не суй нос… Чай, все то же: макароны.

— Растолстеешь, Киселева!..

— Може, в гробу и поправлюся… Мясца хочу… Зубов нету — не угрызу уже… А молодые зубки были — ох, жилы перегрызала!..

— Ну, ну, Киселева. Че реветь-то. Вари свое спагетти.

— Да уж сварю как-нито… А керогаз-то как пылат! Как сдурел… Огонь, огонь-то какой… Огонь-то… какой…

Огонь! Из лодкою сложенных рук — Огонь к закопченной иконе Так рвется!.. — проросший и бешеный лук Из тьмы черноземных ладоней… Забыла совсем я, сколь, старой, мне лет Пробило вчерась, намедни… Сварила, сварила свой поздний обед, Сходила к ранней обедне. Вчерась раздеваюсь — да што ж это, ба!.. — Гляжу — в гимнастерке… в лампасах… — Как муж мой покойник!.. Во фрунт — голытьба Вокруг офицерского баса… Замучили Федю, два дула — к виску, А я, молодая жененка, Я всех революций срамную тоску Кляла одичало и звонко! Орала по улицам и площадям, Какие вы есть, комиссары!.. Работа — рабочим, овес — лошадям, А “бывшим” — сосновые нары… Я двадцать пять лет оттрубила как штык! При шмонах — смеялася лихо… Твой рот к непотребной молитве привык, Подстилка, раба, Киселиха… Ну, выпустили — как линя — в водоем! Лицо — что печеная свекла… И в разуме штой-то подвиглось моем — Как будто под ливнем промокла И все не согреюсь, с тех пор и дрожу, И греюсь — вот свечечку ставлю Казанской иконке! В ладонях держу Горячую желтую каплю… Огонь-то, огонь!.. Ох, безумная я, Зачем все так помню упорно — В снегу талом стирку плохого белья И струпьев подсохшие зерна… Зачем, Матерь Божия, выжить пришлось?.. Слаба водовозная кляча. А с пенсии — гребень для сивых волос, “Подушечек” сладких впридачу… “Подушечки” я растолку молотком — Повыбиты зубы кобыльи!.. Огонь ты, огонь, полижи языком Ты чернь моих щек замогильных… Все верю, все чую — с ума я сойду! Казанская, матушка, сделай Ты

так, чтобы в этом, о, в этом году Душонка покинула тело!.. А сколь мне там стукнуло?.. Кто его знат!.. Быть может, и все девяносто… А завтра в экране покажут парад И эти… кремлевские — звезды…

— Тамарка!.. Че ты — ночь-полночь — стучишь?.. Че набатывашь, как в набат?.. Младенец твой орет как резаный по ночам, да ты ишшо моду взяла не спать?.. Какая тебя муха укусила в голу задницу?.. Самая сласть сна, а ты…

— Тетя Паня, горелым пахнет. Проводка горит. Из вентиляционных ходов — дым!..

— Окстися. Какой дым. Под носом у тя дым…

— Галка!.. Че путаешься под ногами, дура девчонка, иди спать ложись, не мети рубахой половицы…

— Мамка, я ноль-один вызвала.

— Ты че!.. Правда, што ль!..

— Сказали — сейчас приедут.

— Быстро в постель!..

— А че торопиться-то. Какой он — огонь? Поглядеть хочу. Мамка, а Петька спит?..

— Спит, умница моя. Пожарку вызвала! Умница моя… Не бойся… Не бойся с мамкой ничего…

— Пахнет горелым… Мам, вон огонь! Вон он! Хвосты лисьи!..

— Да, хвосты… Только шубу не сошьешь… Паня, буди всех! Всех!

— Милые! Милые! Вставайте! Пожар! Горим! Горим!

— Что?.. Кто придумал?.. А запах-то… А полыхает вон!..

— Это он, сволочь. Граф Борис Иваныч. Утюг оставил в кладовке. А сам заснул.

— Эй, Борис Иваныч!.. Спит… Свои брильянты под подушкой охраняет, а нам — гори синим пламенем?!..

— Вставай, контра проклятая!..

— Пожарнички, родненькие, вы уж потушите за ради Христа… Дети малые у нас…

— Уж потушили, бабы. Не нойте. Счастье ваше. Дом-то… деревянный коробок. Еще минут пятнадцать — и все рухнуло бы… к едрене-фене…

— Пожарники! Братаны! Водочки тяпнем?.. За жизнь!..

— Мамка, мамка, да почему горелым пахнет, аж плакать хочется, а голуби на крыше — не сгорели?..

Лютая, зверья сила огня. Судорга ног — к подбородку. Страшно, огонь. Вдруг возьмешь ты меня В гулкую рыжую глотку? Пасть твоя светлая. Зубы остры. Дом наш качается, пьяный. Так вот горят — первобытно — костры В наших песцовых буранах. Это Борис наш Иваныч, наш граф, Житель крысиной кладовки, Тощая щепка, — спал, ноги задрав, После крутой голодовки Так запродав с аметистом браслет, Что на паршивую сотню Снедь закупил и поел на сто лет Впрок — хоть сейчас в преисподню!.. — Гладил рубашки… Дрожание рук, Сытости радость тупая… Как он оставил включенным утюг — Плача, сопя, засыпая… И загорелось в щелях и пазах Красной сухой круговертью. И загорелся в ребячьих глазах Дикий азарт передсмертья. Взрослые — те лишь вопили одно: “Дом бы сгорел этот нищий!.. Иль в новоселье попьем мы вино, Иль повезут на кладбище!..” И, спохватясь, прижав руки ко рту: “Родненькие!.. Погасите!.. Все переможем — всю голь-нищету, Только нам дом наш спасите!..” Шорох — из шлангов — вонючей воды! Гари древесная пряность! Перед тигриною пастью беды — Я, не мигая, уставясь… Рядом со мною — Петюшка Звонцов В черных трусах доколенных — Ласковых не докричишься отцов — Сгибших, застреленных, пленных… Рядом со мною картежник Сократ В бязевом женском халате — Там, в его комнате, знаю, лежат Трое — все в дым! — на кровати… Рядом со мной Киселиха стоит, Жесткая, будто двустволка! Сходен с болотной кикиморой вид, Светят глаза, как у волка… А за лопаткой угластой ее, Весь в первобытных сполохах, Пьяный Валера — дыряво белье, Грудь — вся в наколках: эпоха… Саня, не бойся! Тамарка, держись! Этот пожар — что он сможет? Он не сожжет поднебесную жизнь — Кости земные изгложет. В небе январском — горелый салют Виден сквозь детские веки. “Жить вам осталось — пятнадцать минут!” Жить нам осталось — навеки. Что суждено? Вдоль по свету — с сумой?.. В пахоту — слезные зерна?.. …Русый пожарничек, Ангел ты мой. Спас ты мой Нерукотворный.