Шрифт:
В чащогах-лесотах обгорных, куда финтюги-человеки безлетьями не взбирались, жил Круня Протопович со женой Шаней Юльвинишной. Медведи заместо собак подворье четы дозорили, косули бурьяшечник в огороде выкусывали, а зайцы приходили в перинах супружьих ойкаться.
В близине избы речулька журкала, а подале — озеро Лад. Травы в том месте такие пахли веяли, что зайдёт из-за далья зверун кое-гда непривыкший и вздыхнумши на земь крюпнется.
Нельзя сказать, что там волки кролей не кушали или
Выбрел как-то спросонку Круня на озеро Лад, обмакнул пятки в студёнышку и от утренней зги поёжился. Освежил мурло и давай на весь облесок песнопень горлопашить.
Небо вдруг над ним взъерепенилось — то железная птаховица огнеточила. Крылетальники по разлеску бросила, хорошо лешие пожарище вовремя утушили.
Брюхом же птица жар в толщу воды фиаскнулась, аж русалок на берег выбило.
И послышался Круне рявк человеческий. Укропился Протопович в озеро Лад, и из самого дна мужлан-катастровича вынес. Человек-то был бессознаночный, но дышала в нём жизнь некрепкая. На руках спасальник его в избу к себе вытащил к чрезвычайному обдивлению суженой.
Положили его в горнице и прикутали одеялами. Долго хворый валял-вирулентился, но откачала его Юльвинична знахорь-ягодой волчьей тыковкой.
Как остужился бусурманович — поднесли к нему рыбий суп. А он по-своему себе лякает — «Сенксь да сенксь». За то и прозвали его Сенькой.
Швякнуло Круне лесовика Юху на ковриги медовые вызвать. Юха ведь волховник, человечью мыслю чает, небось лепетунь бусурманыча на язык лесной перекласть сможет.
К ветходубу прибёг Крунюшка, пока сумеречь не настигла — и давай округ дупла топать.
Долго ли, коротко — из дупла Юхина рыль выпхнулась: «Чё те, гангрена неуёмная, от меня требно?» — разлюзился Юха — «Я вжо храпеть выстлался, а ты всё округ ёжкаешь».
— Гадал, уважаемый Юха, к вечере вас припарижить. Шаня коврижек с цикорием накухарила, а в печи ягодный морс спеет — нас хлебосольничать дожидается.
Лесовик языком щёлкнул, да так и быть, из дупла вылез. Уховки у него волосастые, борода моходобная, вся башка муравой обтыкана, а в бровях цветуны пижонятся.
— Коль хлебов в узелок завяжешь — пойду, а склевещешь — обимжусь навечно, — запендрюкался волохатый.
— Гаразд! — сподхалимничал Круня, — и хлебов наложим и цикорию растворимого всыпем, даже ленту широкую в пояс с висюльками презентуем.
Угараздился Юха, подхватил Протопыча в локоть и чаёвничать поспешился.
Встретила их Юльвинична и давай гостя обхаживать. Наелся Юха. Пузо покруглевшее гладит, припевы лесовичьи насвистывает.
— Болтают, ты Юха любую молвь расплести можешь, оскольку думки людческие за версту чуешь, — зачал разговор Круня.
— Ан что тебе, Протопович, требно! — оживился Юха, — видать бусурмань за печой сплящую разгипнозить выдумал! Ну и лад. Накормила меня хозяюшка, набавила. Скажу, о чём вашему Сеньке мерещится. Сам он развендчик из дальней страны, из Вашингтон-града, что за многажды земель от нас стелется. Имя ему Джон.
Сказал то Юха, ленту дарённую с висюльками в пояс пришпилил, куль с гостинцами на горб вскинул и упёрся себе восвояси лешевицкие сны смотреть.
Утром Круня на Святу Гору влез и давай всей добролюбой Сварге молиться. Вышел к нему Велес в медвежьем образе и сказал: «Как оздоровеет небом скинутый Джон, отведи его за многажды вёрст, через три леса и три реки по тропе, человечьей ступнёй не хоженной. Там на Синей горе живёт старый волхач Арун Синегорович. Отдай ему басурманыча на ученье». Отстихотворил то могучиий Велес и как облако в воздухе истаился. Пообвыкся в лесотах Сенька-Джон. Ужо по чаще гуляет и населенью чудному дивиться. Стал Протопович в дорогу збираться. Юльвинична пирогов напекает, кисель варит, а Круня портянки сушит да сапоги Сенькины набойками укрепляет. Пришла пора в путь выйти.
Идут Круня Протопович с Сенькой-Джоном, а на встречу им зверь-невиданка Туша-капуша. Роги у ней завихрастые, вымя зелёное, а носопырка квадратная и брюхо позади лап волочится. Сенька тотчас дубьё с Мать Сырой Земли поднял, а животина на то гляднув оскалилась.
— Брось дубьё-фыкнул Сеньке Протопович. Со зверьём нужно лаской правиться. Глянь, оно за три раза тебя ширше, в десятеро сильнее, к баталиям-перегрызкам лучше тебя природицей приспособлено. Сенька-Джон бицепс расслабил, ан дубьё на всякий момент не бросил. А Круня в котомке порылся и бутыль с ореховым мёдом выудил.
— На тебе, зверум, гостинца от жены моей Шани Юльвинишны. Покоштуй и нас матюками не поминай — приластился Протопович.
Обслюнилась Туша-Капуша, язычарой малиновой по губам хлюпает и урчит удовольственно. Круня бутыль к ней поближе сдвинул, а та — хвать его лапой, и вприскачку в чащобу ушаркалась.
Идут они дальше равнинами хвойными да холмами пузырыми. Вот ужо к речке Рарус приблизились. Там русалы джазы хороводили. Берегыни на дудочках камышовых свирелят. Девы сиськорыбые горлянкой импровизируют, а сверчкуны, кузнечики, да мошкара всякая высвистами помогают.
Увидел Сенька девок травоволосых, портки скинул и — бзыньк в воду. Протопович еле успел заметить, а тот уже по самый торс в тине мылится и по-своему прелестниц водяных зазывает.
Глядит Круня, а Русалы музыки бросили и хохотыкая к Сеньке валятся. Протопович в крик: «Давай возврат, дурёх бусурманичный! Барышни те рыбохвостые, то не девки, а ведьмы злючие. Спасайся, пока не всыпали!»
Не слушал его Сенька-Джон. Схомутали его русалки и на самое дно утюкали. А Протопычу делать нечего — он и следом за ними плюхнулся. В подводье торпедно врыскался и — хвать басурмана за ногу, насилу вынес.