Шрифт:
…В сосновом лесу — молиться, в березовом — любиться, в дубовом — волю ковать, в еловом — душу черту продавать.
Этот лес был еловым.
Он тянулся почти на сорок верст, и все эти версты шумели вершинами и молчали внизу, где были сухие замшелые ветви, седой дубровник да редкие мшистые проплешины, покрытые кочками и черными ручьями.
Все здесь росло трудно, сражаясь за каждый глоток воздуха, за каждый солнечный луч. Потому и мухоморы были кровавого цвета, а с осыпанных иглицей рыжиков, если сбить их ногой, сочилась рыжая кровь.
Где-то на половине пути лесной шум обрывался на минуту звоном ручья, а потом снова гудел
Там находилась Пруссия.
Ели были такие же — и не такие, прусские, и мох был прусским, и рыжики — прусские, и лесной шум — тоже прусский.
И когда тамошний мужик видел кочку, унизанную ожерельями клюквы, он тоже сравнивал ягоды с каплями крови, но имел в виду прусскую кровь.
В лесу, версты за четыре от края, на единственном месте, которое удалось отвоевать у лесных чащоб и болот, стоял пограничный кордон. Людям было приказано ловить контрабандистов, если те пойдут с прусской стороны, да еще не позволять местным мужикам и бабам ходить за границу, к кумовьям, на крестины или свадьбу. Подобное не поощрялось, ибо кум, хотя вовсю "дзэкал" и "чагокал", являлся подданным прусской земли и платил подать королю, а не царю, как это положено каждому нормальному человеку.
Вообще-то раньше люди с кордона не обращали на это особенного внимания; жалованье маленькое, за каждым мужиком гоняться не станешь — пусть себе идут. Но вот уже год, как положение изменилось, и приказано было пресекать подобное самым строжайшим образом.
Какие-то люди, в порыве сыновней благодарности, бросили в царя-освободителя две бомбы и разнесли его в клочья. Факт неслыханный и противный Богу. Поэтому убийц повесили, а на месте покушения выстроили храм из красного гранита.
Но ничего не изменилось. Мученик почивал в бозе, в фамильной царской усыпальнице, а возмутители спокойствия по-прежнему баламутили и подстрекали людей к бунту. Вот почему пограничной страже спать не приходилось: из-за границы носили крамолу — литовскую, русскую, польскую, а в последнее время — поговаривали — еще и какую-то местную, тутошнюю.
Книжек этих пока что никто в руках не держал, но поговаривали, что они появились. Появились, напечатанные то латиницей, то гражданской кириллицей, и уже в самой этой двойственности виделось что-то настораживающее и пугающее.
Наверное, в этом и крамола: на здешние книги, на здешнее наречие давно уже существовал негласный официальный запрет. Черт его знает, может, это как раз подстрекатели и волосатые пропагандисты нашли новый канал, чтобы проповедовать свои мысли?
Приказано выслеживать и ловить коробейников, в особенности тех, кто носит эти книги, минуя кордоны, и потому может представлять опасность. А этим ведь издавна промышляли некоторые местные крестьяне. Грамотные мужики покупали книжки и рисунки, оттиснутые за рубежом, что обходилось дешевле, особенно если таможня не повышала на них цену. А заграница печатала всякие книги: по-литовски, по-польски, по-русски — лишь бы покупали.
Для книгонош наступило нелегкое время.
Никто ведь не думал о том, что авторы и издатели подстрекательских листков и крамольных книжек вряд ли соблазнятся переправлять их через кордон таким путем, в коробах малограмотных книгонош. Хотя в чужую душу не заглянешь… Волосатые — хитрый народ. И лучше перекрыть все возможные тайные каналы, по которым книга могла просочиться на просторы империи. Тем более, что уже в самом виде этих тонких книжонок, в самом звучании слов чувствовался оттенок крамолы. Тайной. Опасной. Не случайно среди тех, кто убил царя, оказалось двое здешних. А
Люди с кордона ловили, а иногда даже обстреливали книгонош. На том кордоне, о котором мы говорим, этим занимались весьма основательно. Здесь командовал поручик Вольке, офицер из быховских немцев, сосланный в глушь за непристойные даже для офицера попойки и игру в карты. Теперь этот бледный блондин с внешностью рыцарского оруженосца и улыбкой грешного ангела старался выслужиться. Кроме того, он вечно нуждался в деньгах, а за каждого пойманного контрабандиста платили.
Пятеро солдат пограничной стражи не то чтобы не уважали Ферди Вольке, но отзывались о нем с иронией: погоня за прибылью не вызывала восторга у людей, все состояние которых — шило да мыло.
Но с Ферди все ясно, как белый день. А вот к другому офицеру, прапорщику Олегу Буткевичу, отношение было двойственное. С одной стороны — простой и неплохой парень, не ругается, рук не распускает, в свободное время даже на флейте играет, а с другой — очень уж замкнутый, сдержанный, никогда не пошутит с солдатами. Дело известное — карьеру намеревается сделать, а таких всегда надо опасаться: там, где другой просто морду набьет да и делу конец, — этот, глядишь, под суд отдаст.
Солдаты, пожалуй, не ошибались. Отец Буткевича служил экономом в небольшом имении, сыну помогать не мог, и потому Олегу действительно приходилось выслуживаться и точно исполнять приказы, не позволяя себе обсуждать даже самые бестолковые.
Но солдаты не догадывались, как это для него тяжело. Завтрашний генерал-полковник (на меньшее он не соглашался!) был воспитан на романах о войне и о любви. Имелось их в господской библиотеке предостаточно, а из нее он в свое время не вылазил. И теперь, пренебрегая фрунтом и серыми, как солдатская шинель, днями, старательно исполнял обязанности, заполнявшие эти дни, и мечтал о войне, или просто о подвиге, который заставит всех о нем говорить, сделает его сначала поручиком, потом капитаном, а там, глядишь… даст ему армию.
— Вы, Олег, совсем как цыган, — шутил Вольке. — Тяп-тяп — и май…
Но Буткевич оставался равнодушным. Выполнял приказы, жаждал подвига, мечтая о романтической любви, о побеге с дочкой богатого пана или о встрече с девушкой-крестьянкой где-нибудь у мельницы, что могло кончиться смертью одного из влюбленных, а могло — и свадьбой. Брак завтрашнего генерала с крестьянкой — это выглядело бы очень романтично. Когда-нибудь убеленный сединами, но молодо выглядевший, увенчанный славой генерал вернется из похода вместе с женой, не захотевшей оставлять его одного и всюду сопровождающей. И встречающие не будут прятать хорошей зависти, что вот, мол, такой молодой, а генерал, а она, смотрите-ка, бывшая крестьянка ("Ах, эти романтические браки… Озор-рник вы, генерал!"), а как хорошо говорит по-французски и так его любит. То, что сам будущий генерал не мог говорить по-французски без акцента, его не беспокоило.
Итак — подвиг и любовь.
Вторую часть своей жизненной программы прапорщик недавно начал претворять в жизнь: случайно встретил на местной ярмарке хорошенькую девушку и вот уже восьмой раз ходил за семь верст в поселок, чтобы ее увидеть. Имя у нее чудесное — Гануся, да и сама она как нельзя лучше подходила для будущей романтической истории: синеокая, тихая, скромная, в каждом движении чувствуется скрытая внутренняя сила. А походка… Чудо, а не походка! Лебедью плывет… Словом, в этом отношении Буткевич совершенно собой доволен.