Философия имени

Дмитрий Биленкин

Философия имени

Мерный, даже в тишине едва уловимый гул пронизывал каюту, и только он напоминал о действующем неподалеку вулкане, перед мощью которого жалкой искрой померкла бы любая Этна, ибо там, за отсеками и нейтридными переборками, рушились квантовые основы самой материи. Спящего в каюте, как и весь экипаж, этот доатомный огонь распада нес сквозь абсолютный холод межзвездья, от которого человека отделяли немногие метры корабельной оболочки и воздуха.

Для Виктора Кошечкина заканчивалась очередная ночь, которая здесь была такой же условностью, как утро, день или вечер. Вязкий, засасывающий сон никак не хотел отпускать, и только

настойчивая побудка элсекра заставила пошевелиться, открыть глаза и моргнуть. Напротив постели в космах тумана всплывало солнце, свет мглистым веером дробился в ветвях, осеребрял упругие капельки росы, вдалеке долбил дятел, а за травой и валежником плеском рыбы давало о себе знать укромное озеро. Морщась, Виктор выпростал руку, щелкнул выключателем, и там, где только что была земля, встала глухая стена крохотного-помещения, в котором рационально был учтен каждый кубодециметр пространства. Вялое тело не хотело вставать, саднило горло, тяжелая голова сама собой клонилась, к подушке. "Все мое ношу с собой, досадливо подумал Кошечкин.
– Включая вирусы".

И верно, они набрасывались на человека даже среди звезд. Следовало пойти в медотсек и тут же покончить с болезнью, но Виктор решил, что делать он этого не станет. Конечно, там он избавится от недомогания за пять минут, ко так недолго растренировать волю и тело, поэтому если ты можешь покончить с болезнью сам, то и должен. Решив так, он твердо скомандовал организму прекратить это безобразие, велел чему-то там в себе сконцентрироваться для удара по всяким вирусам и микробам, почти физическим усилием мысли вогнал саднящее горло в жар, отпустил горячую волну, затем снова прогнал ее по каналам акупунктуры, так несколько раз подряд. И к черту вялость, никакой вялости нет, все это только игра расслабленного воображения!

Вот так, уже лучше. Вялость изгнана из мыслей и чувств, установка на победу задана, лимфоциты, или как их там называют, с развернутыми знаменами атакуют противника, остальное довершит работа, которая, что ни говори, все-таки лучшее из лекарств.

С этими мыслями Кошечкин вскочил, живо оделся и, выходя, принял осанку, которой мог бы позавидовать офицер тех времен, когда еще существовала армия. "Все-таки любопытно, - подумал он мельком.
– Во мне, как и в любом человеке, хватает всяких зловредных микрозверюг - и ничего, здоров. А иногда нате вам... И причин вроде бы не было, а сорвались с цепи. Надо бы спросить, почему так случается..."

Однако войдя в кают-компанию, Кошечкин обнаружил, что все уже позавтракали и разошлись по своим рабочим местам, лишь Басаргин, сидя в углу, допивал кофе, но у того никакого рабочего места и не было.

– Рад вас видеть, - поднимая крутолобую голову, приветствовал Басаргин.
– Как поживают" ваши "мышки-блошки"?

– Нормально, - осторожно ответил Кошечкин, так как из всех членов экспедиции Басаргин был ему менее всего понятен. Ясно, чем занят астрофизик, вакуумщик или биолог. Но философ? Философы, насколько он знал, предпочитают осмысливать мир в тиши своих кабинетов.

– И хорошо, что нормально, - кивнул Басаргин.
– Хотя, собственно говоря, меня больше интересует не это.

– А что же?
– с усилием спросил Кошечкин.

– Видите ли, - Басаргин аккуратно промокнул рот салфеткой и отложил ее в сторону.
– Вы стармех, вы заняты своей машиной, ее состоянием, функционированием и тому подобным. Объект же философии - это скорей рефлексия, мысль о мысли, в данном случае ваше, субъекта, отношение к машине.

– Машина есть машина, - отрываясь от еды, сухо сказал Кошечкин. Двигатели должны работать как надо,

вот и все о них мысли.

– Нет, - покачал головой Басаргин.
– Это вам только так кажется, вы как-нибудь приглядитесь к себе на досуге. Кстати, можно нескромный вопрос?

– Да, пожалуйста...

– Вам никогда не хотелось сменить фамилию?

– Нет. А зачем?

– Ну, как же, - взгляд Басаргина весело сощурился.
– Ведь как иные фантасты называли своих героев-звездопроходцев: Федор Икаров! Спартак Прометеев! Звучит, и как победительно! Перед таким расступаются звезды, ему самой судьбой уготовано быть капитаном и покорять Вселенную.

– Нет таких фамилий, - буркнул Кошечкин.
– И таких самодовольных болванов у нас тоже нет. А если мое имя кого не устраивает, то...

– Извините, - Басаргин притушил улыбку.
– Виктор Кошечкин, мне это имя нравится. А интересуюсь я вашим о нем мнении потому, что имя не есть что-то нейтральное по отношению к самому человеку, в свое время я занимался разработкой этой проблемы...

– И?..
– наливаясь гневом к этому бесцеремонному человеку, перебил его Кошечкин.

– "И" только одно, - неожиданно мягко, с искренней теплотой в голосе проговорил Басаргин.
– Вы вошли сюда генералом, чего за вами не водится, поскольку вы не Икаров. Это меня удивило, впрочем, нездоровый блеск глаз тут же объяснил все. Вы давите в себе болезнь, и я тут же решил этому поспособствовать. Уверяю вас, в данном случае злость неплохое лекарство! Но вы не из тех, кого легко разозлить, пришлось постараться... А теперь вот вам моя голова - рубите.

И Басаргин наклонил голову.

Кошечкин открыл было рот, чтобы ответить весело, едко и остроумно, но ответ так и не нашелся, впрочем, так бывало всегда. "Ну и штучка же ты, философ..." Невольно для себя Кошечкин сверил Басаргина с его фамилией. Кряжист, плечист, основателен, в весело играющих глазах никакой такой книжной немочи - да-да... Любопытный человек.

– Что ж, спасибо за намерение.
– Кошечкин отстранил тарелку.
– Пора, однако, работать.

– Желаю успеха. А насчет своего отношения к машине все же понаблюдайте... Мало ли что.

– Нет уж, - твердо сказал Кошечкин.
– А то принялась одна сороконожка рефлектировать, да и разучилась ходить.

Горло еще саднило, но уже меньше. Скупо освещенными переходами Кошечкин спустился вниз. Здесь гул и дрожь были заметнее, но только не для Кошечкина. Пожалуй, он бы даже удивился, обрати кто его внимание на этот шум. Шум? Не было здесь никакого шума, была тишина работающего двигателя и тишина выключенного. Вот если бы что-нибудь забарахлило, тогда дело иное.

В пультовой все было обычно, "Стремительный" шел с постоянным ускорением, его вела автоматика, человек мог ни к чему не притрагиваться, все и так делалось само собой. Кошечкин сел в удобно умятое кресло и привычно оглядел свое хозяйство. Ничто, естественно, не моргало красным, не вопило о неисправности - случись такое, сигнал выдрал бы его еще из постели. Поэтому Кошечкин лишь мельком покосился на сумматоры, за долю секунды удостоверился, что все параметры пребывают в норме, и сразу перевел взгляд на "полярное сияние". Точнее, он все это сделал одновременно, даже еще не усевшись по-настоящему. Дугой распластавшееся над всеми датчиками, переключателями и мнемографиками, "полярное сияние" тоже свидетельствовало о полном благолепии. Впрочем, иное его состояние педантичная натура Кошечкина восприняла бы как личное оскорбление, ибо плох тот механик, который отправляется спать без твердой уверенности, что в его отсутствие ничего случиться не может.