Двое

Голубь на оледенелом подоконнике выглядел как живой. Многие его и принимали за живого. Оскальзываясь на раскатанных лужах, люди однообразно двигали ртами и летели дальше за шарами-гирляндами, елками-палками и прочими суетными радостями Последнего Дня. Голубь смотрел на прохожих ясными черными глазами, смотрел без укора и без зависти, насквозь, словно там, за дорогой, увидал такое, от чего замер и уже не мог пошевелиться. Казалось, он сделал какое-то

бесконечно важное открытие и понял, что двигаться больше не нужно. И этим мгновенно возвысился – над промерзшей бестолковщиной тротуара, над исцарапанными инеем окнами и даже над окоченелым беззвездным небом. А может, он просто издох.

Я бросил окурок и, поправив коробку под мышкой, попробовал проследить за взглядом голубя – получалось, что он смотрит на елку. Елка была красивой, во всяком случае, большой, и напоминала темно-зеленую пагоду, по ошибке затесавшуюся в прогал между зданиями Ленинградского и Ярославского вокзалов. Мохнатые ветви провисали под собственной тяжестью, а на концах, там, где хвои было поменьше, плавно изгибались вверх. Казенная бижутерия из цветного картона делала елку похожей на утомленного скомороха, который после чужого гулянья уже не имеет сил ни переодеться, ни стереть свекольный румянец и, веселя детей, хмельно засыпает прямо на стуле.

Под елкой, то и дело озираясь на огромный круглый циферблат, расхаживал Дед Мороз с баяном, возле него пританцовывала необязательная Снегурка. Когда машины останавливались на светофоре, через проезжую часть доносились обрывки частушек – я это видел по реакции прохожих. На моей стороне, у Казанского, елки не было – наверно, потому, что отдельно стоящему вокзалу праздника не полагается.

Я прошел мимо ящика с пирожками, и лицо на миг погрузилось в теплое облако. Из-под металлической крышки пахнуло сыростью, плохо пропеченным тестом и прогорклой капустой. Продавщица что-то проартикулировала, но в этот момент меня толкнули в спину, и я отвлекся. Снова повернувшись, я прочитал по губам лишь слово «свежие», но это был уже самый конец фразы. Впрочем, продавщица разговаривала не со мной – к замызганному никелированному бидону подскочил какой-то дядя и, протянув багровую руку, сцапал два пирожка.

Неуклюжий милиционер в тулупе, назначенный для борьбы с террористами, решительно шагнул в мою сторону. «Ваши документы», – смялись синеющие губы. Постовой раскрыл пластиковую обложку, листанул большим пальцем, убедился, что мы с фотографией похожи, и, слегка сожалея, вернул. «Вы не слышите?». Я помотал головой. Милиционер озадаченно посмотрел на мою коробку. Ему интересно, зачем мне магнитофон. Плавно, чтобы не тревожить блюстителя, я погрузил руку в карман и извлек оттуда записку. Этот вопрос нетрудно было предвидеть, поэтому я и написал ее заранее. «Подарок».

Сегодня полагается дарить друг другу различные предметы, нужные и ненужные. Всякие. Милиционер кивнул и, еще раз глянув на коробку, медленно удалился.

У тротуара притормозил микроавтобус, и из его теплого нутра выбрался Дед Мороз. Я обернулся на елку – Дед Мороз номер один, тот, что с баяном, продолжал двигать губами. Зачем нам два Деда Мороза? Второй подал руку, и на снег ступила молоденькая, неуместно смазливая Снегурочка. Ну вот, этих тоже две. Ладно, сегодня их день.

Я не спеша подошел к урне и машинально в нее заглянул. Пусто. Коробка под мышкой ощутимо вздрогнула и ожила. Музыка в голове заиграла громче – она волновалась вместе со мной. Громоздкий милиционер дотопал до угла и скрылся из вида. Продавщица была занята своими пирожками, Дед – Снегуркой, носильщики – чемоданами, остальные и вовсе ничего не поймут. Пора.

Коробка с подарком опустилась в урну у самых касс – это самое людное место. Сверху остался торчать лишь белый, с золотой полосой торец. Я аккуратно накрыл его мятой газетой и, сделав вид, что вспомнил о чем-то важном, быстро пошел прочь.

Не сейчас. Сразу ее не заметят. Минут через десять или пятнадцать, но только не сейчас. У меня еще есть время, и я успею уйти.

Внезапно возникло желание вернуться и все остановить. Я еще мог это сделать, но знал, что не буду: слишком уж хорошо я помнил, чем такие порывы заканчиваются. Не нужно этого, не нужно. Пусть все идет, как идет.

Я представил, как через несколько минут коробку обнаружат. Это будет кто-то из приезжих – москвичи урн принципиально не замечают, а бомжей в такой мороз на улице нет. Газетку сдует ветром, и из урны выглянет белый картон с надписью «Panasonic». Потом будут ОМОН, ФСБ и саперы.

В коробке обнаружат другую коробку, поменьше, в ней – еще одну, и так далее, пока не доберутся до седьмой. Да, семь коробочек, столько я заложил. В последней, самой маленькой, они найдут новогоднюю открытку, и если мне повезет… мне еще никогда не везло, но, может быть, хоть на этот раз… если мне повезет, мою открытку покажут по телевизору. Я поздравлю всю страну. Я и Президент, нас будет двое. Таких.

Проходя под знакомым окном, я задрал голову, но на подоконнике никого не было. Голубь лежал внизу, рядом с водосточной трубой, а вокруг, примериваясь, расхаживала облезлая собака. Склонив морду набок, пес куснул замерзшую птицу, но, убедившись, что она окаменела, схватил ее зубами за растрепанное крыло и куда-то потащил – наверное, в подвал, отогревать.

А голубь не шевелился. Кажется, он увидел что-то такое… или что-то такое понял… Словом, теперь ему было все равно.