Другое племя

– Скажи мне, что ты видел? – спросил шериф, наклонившись к напуганному мальчишке.

Теплый ветер колыхнул бесконечное

кукурузное поле. Стебли вздрогнули, зашелестели, словно взволнованное дыхание молодого любовника, прикоснувшегося к юной, недавно сформировавшейся груди. Шериф поежился и огляделся по сторонам. Волосы на затылке зашевелились. Теплое калифорнийское солнце перестало согревать. Озноб сковал тело. Кто-то наблюдал за ними из густых зарослей кукурузы, прячась за пыльными зелеными стволами в человеческий рост.

– Кого ты видел? – повторил шериф свой вопрос.

Мальчишка вздрогнул и замотал головой.

– Никого! Клянусь, никого! – По его грязным щекам покатились слезы. Он схватил шерифа за руку. – Заберите меня отсюда, пожалуйста! – Детские пальцы впились в мужскую ладонь. Причинили боль.

Шериф снова вздрогнул.

– Кого ты… – он прервался, услышав какой-то шорох. Боковое зрение уловило мимолетную тень, нырнувшую в заросли. – Да что здесь происходит?

Десяток напуганных мух, прервав трапезу, поднялись в воздух. Зажужжали, кружась над распотрошенным телом светловолосой женщины.

– Не смотри! – шериф силой заставил мальчика отвернуться. – Не смотри на нее!

Он приказал себе не думать о том, кто эта женщина. Сколько мальчишке лет? Десять? Одиннадцать? Если это его мать и он видел, как все произошло, то кошмары на всю жизнь ему обеспечены. Шериф снова посмотрел на разбросанные вокруг тела внутренности. Господи, пусть виновником этого будет животное! Шакал или дикая собака – неважно. Лишь бы не человек!

– Пойдем. – Шериф подтолкнул мальчишку к своей машине. Ветер снова приласкал кукурузное поле. Дверка скрипнула. – Садись. – Пыль под ногами поднялась, заполняя глаза. – Чертов ветер! – Шериф сел за руль. Включил зажигание. Стартер заурчал, но двигатель не завелся. – Что за… – Шериф повторил попытку. Ничего. – Черт! – Он вышел из машины и открыл капот. Пусть это будет не человек. Пусть это будет…

Шериф выругался, увидев вырванные высоковольтные провода. Значит, все-таки человек. Рука потянулась к револьверу. Но когда он успел? Когда смог повредить двигатель? Шериф обернулся. Мухи снова облепили изуродованное женское тело. Убийца всегда находился здесь. Наблюдал за ними. Выжидал. Сколько времени шериф пытался поймать мальчишку в этих зарослях? Пять минут? Десять? Шериф расстегнул кобуру и взвел курок.

– Вылезай! – прокричал он мальчишке.

– Но…

– Я сказал, вылезай! – Шериф заставил себя успокоиться. – Мы пойдем пешком.

Дин сплюнул истлевшую до фильтра сигарету и любовно погладил приклад «Ремингтона». День только начинался, но за последние недели он понял, что это не дает ему никакого преимущества. Зверь не боится солнечного света. Не боится огня. Да и зверь ли? Месяц назад Дин сказал бы, что такого не бывает, и назвал бы человека, рассказавшего ему о звере, чокнутым. Но сегодня он сам стал тем человеком.

Отчаявшимся. Одержимым. С черной щетиной, растрепанными волосами и безумным взглядом. Зверь забрал у него все. Забрал жену, дочь, забрал желание жить, оставив лишь месть да ночные кошмары – кровавые, темные. В них Дин всегда возвращался к озеру. В ночь, когда зверь уничтожил всю его жизнь. В ночь боли и страданий. В ночь беспомощности и отчаяния. В ночь, когда лунный свет посеребрил поляну и ничто не предвещало трагедии…

– Скажи, что любишь меня, – попросила Эшли.

Дин обнял ее, зарывшись лицом в светлые волосы. Любимая женщина прижалась к нему – теплая, податливая. Вики заснула в соседней палатке, и можно было заняться сексом, но Дин хотел просто лежать, обнимая мать своей дочери, слышать ее дыхание, вдыхать запах ее волос. Он заснул на какое-то время, растворившись в этом океане чувств.

– Дин! – он вздрогнул, услышав встревоженный голос жены. Сердце екнуло. – Господи! – Эшли вскочила, пытаясь выбраться из палатки.

Еще один крик Вики прорезал тишину, прогоняя остатки дивного сна.

– Да что же это?! – Эшли рванула вверх молнию входа, сдирая с пальцев кожу. Кровь потекла по руке, но Эшли не заметила этого.

– Мама! – крик дочери захлебнулся в каком-то чудовищном хлюпанье.

Дин оттолкнул жену и, разорвав молнию, выскочил на поляну. В палатке дочери, стоявшей чуть поодаль, горел свет. Включенный фонарик рождал дикие, безумные тени. Они извивались на брезентовой поверхности, вздрагивали, скалили черные беззубые пасти.

– Вики! – Дин бросился к ней. Преодолел за несколько шагов отделявшее его расстояние и нырнул в палатку.

Кровь. Она была повсюду: пропитывала одеяла, стекала с брезентовых стен… И зверь. Дин так и не смог разглядеть его. Лишь глаза: желтые, дикие. А потом зверь развернулся и выпрыгнул в разодранную стену.

– Вики, – прошептал Дин, не в силах оторвать взгляд от изуродованного тела. Вернее, не тела – рваных ошметков, разбросанных по палатке.

– Что с ней? – закричала за спиной жена. – Он ее укусил? Скажи мне, что все хорошо.

– Нет. – Дин выбрался из палатки.

– Она испугалась? – Эшли отказывалась верить. – Она… – Женщина увидела кровь на руках мужа. Вскрикнула. Попыталась заглянуть в палатку.

– Нет. – Дин прижал ее к себе.

– Пусти!

– Не надо.

– Пусти! – Она оттолкнула его. Увидела то, что осталось от дочери, и закричала…

Дин посмотрел на перешептывающееся на ветру кукурузное поле. Сможет ли он когда-нибудь забыть тот крик жены? Сможет ли перестать вздрагивать, когда будет слышать случайные крики? Радость, удивление, счастье – теперь для него все превратилось в этот дикий истошный крик боли и отчаяния…

Дин не помнил, как они вернулись в город. Не помнил, как решили подать на развод. Нет, они не обвиняли друг друга. Просто не могли вспоминать ту ночь. Не могли забыть, когда рядом находился тот, кто был там. Видел. Страдал… Вики… Ей было девять. Девять. Девять… Дин съехал первым. Собрал вещи и перевез в отель. Он любил Эшли, но он больше не хотел напоминать ей о дочери своим присутствием. Не хотел напоминать себе.

– И не звони мне, – попросила Эшли.

– Не буду, – пообещал он.