Шрифт:
Я понял – прощаться незачем.
Я уже попрощался.
Белая птица села на протянутую ладонь, укоризненно поглядела в глаза. Да, конечно, я не простился с тобой. Извини, птица! Извини – и прощай.
Хайре!
Почему-то в последние дни – в мои последние дни – я перестал видеть во сне людей. Только море, скалы, леса, пустыню – все, что довелось пройти. Винноцветные волны, бьющие в черный
1
Диомедовы острова – три небольших острова около западного побережья Италии.
2
Кеосский ном – песня, исполнявшаяся в кругу друзей перед добровольным уходом из жизни (согласно обычаю жителей острова Кеос, отсюда и название).
Но чаще всего снился Океан – серое безвидное небо, туман над седой водой, вечный несмолкаемый гул равнодушных волн. Даже сейчас, сквозь неверную пелену летнего рассвета, я чувствовал его равнодушное дыхание. И только совсем недавно понял – это не зря.
Пора?
...Серый камень надгробия, еле заметные критские значки, идущие справа налево...
«Времени много создал Уранид [3] , только много не значит – бессчетно.
Жизни положен предел. И Время подходит к концу.»
3
Уранид – сын Неба-Урана, в данном случае – Крон-Время.
Тогда, на острове Эола, я прочитал эту надпись вслух. Идоменей, стоявший рядом, сжал губы, еле заметно передернул плечами, словно над Полем Камней подул зимний ветер.
Я не прощался с тобой, загорелый дочерна критянин, последний Минос! Мы встретимся в Океане – там, куда нет дороги Крону-Времени, Крону-мертвецу, и наши призраки когда-нибудь обнимутся среди вечной пучины. И с тобой, Одиссей Любимчик, ведь, говорят, ты тоже где-то за безвидной серой гранью. Не зря ты набрал Океанской воды в последний день перед тем, как мы увидели Италию!
Пора!
Я поглядел назад, на спящий в ранних рассветных лучах город, мой Аргос Гиппион, Аргос Конеславный [4] , на зеленый берег моей Италии. С тобой я тоже не прощаюсь, Италия-Этолия, Земля Телят! Прав был Протесилай Чужедушец, кончается все, даже Смерть, и когда-нибудь я снова пройдусь по серому прибрежному песку.
Нет, не я! Не я-прежний. Вернется кто-то другой, непохожий. Так всегда бывало, всю мою жизнь – такую долгую. Такую короткую...
– Ты – последний, Тидид! Последний из нас, кто был под Троей. Я скоро уйду, ты останешься. Наверное, страшно быть последним?
4
Аргос Гиппион (в наши дни – Сипонт) – город, основанный Диомедом на Адриатическом побережье. Возможно, древнейший город Италии из ныне существующих.
– Я не последний, Гелен! Может, еще кто-то в Элладе, на Востоке...
– Нет... Я ведь Прорицатель, не забыл? В Трое меня никто не слушал – как и мою сестру Кассандру. Но это я вижу... Ты останешься один, среди наших могил.
– Когда ты уйдешь, Гелен, уйду
Гелен Прорицатель, сын Приама Троянца, когда-то чудом уцелевший в страшной резне на Фимбрийской равнине, ушел несколько недель назад. Мне долго не хотели сообщать, боялись, что старик – это я-то старик? – расстроится, станет плакать...
Я не плакал, Гелен, мой бывший враг, мой последний друг. Ведь мы с тобой тоже встретимся! И с тобою, Главк-побратим, когда-то протянувший мне руку возле желтого Скамандра, и с тобою, Эней Плакса, и с тобой, малыш Лигерон, и с тобою, Эвриал Смуглый! И со всеми остальными, кто ждет меня под стенами Трои...
Встретимся! Обнимемся у Ватиейского холма!
Папа, дядя Эгиалей, дядя Эвмел, Амикла... С вами я не прощаюсь – даже сейчас. Ведь вы всегда были со мною – и теперь вы тоже здесь. И Ты, Светлая, Чья красота блистала подобно Новогодней звезде над всей моей жизнью!..
...Мама! Все эти долгие годы я так надеялся, что мы все-таки увидимся. Твой сын уходит без Тебя, мама!
Белая птица, не спешила прощаться – все летала рядом, заглядывала в лицо. Я улыбнулся, помахал ей рукой. Когда я уйду, останется сказка – сказка о старике, жившем на маленьком острове в окружении дивных птиц, которые не боялись людей. Уже сейчас поговаривают, что неспроста так часто бывает на этих островах Диомед Маурус, регус Великое Копье. Ибо там, среди голых скал, слетаются не птицы – собираются его друзья, когда-то бывшие людьми. Потому они так приветливы, потому так часто встречают корабли, идущие из Эллады.
...Не из Эллады, конечно. Из той земли, что когда-то была Элладой.
– Аргоса больше нет, Тидид. Волки воют на руинах Лариссы. Микены... Микен тоже нет. И Пилоса... И Спарты... Ты разрешишь мне умереть здесь, в Италии? Ведь твой город тоже называется Аргос...
– Зачем тебе умирать, Сфенел?
– Время... Я пережил мой Аргос, Диомед. Наш с тобой Аргос! Мне нельзя было оставаться там, но я всю жизнь хотел стать ванактом! Не ты был всегда вторым, Диомед... Но ты прав, Тидид – проклят этот венец! И все без толку... Помнишь, дядя Амфиарай говорил, что я отдам тяжкую ношу сыну? Отдал... Мой Комет погиб у Трезенских ворот, когда дорийцы пошли на приступ. А я... А я все еще жив... Ты меня простишь? Хотя бы сейчас, перед смертью?
Простил ли я Капанида, моего бывшего друга? Когда мою душу станут расспрашивать у Белого Утеса, тогда я скажу правду.
Птица была уже не одна. Налетели со всех сторон, окружили, подняли крик – жалобный, отчаянный...
Не плачьте, птицы! Может, люди правы, и вы – действительно те, с кем я уже давно попрощался? Тогда вам незачем плакать! Не грусти птица-Подалирий, не зови богов, птица-Калхант, не тревожься за своего ванакта, птица-Ром!..
Скажи, птица-Грес, волки тоже умеют летать?
Я подошел к самой кромке скалы. Море дышало рядом – тихое, безмятежное. Почему-то думалось, что все так у будет: раннее-раннее утро, море в розовой крови восхода, одинокий старик на черной скале. Все сделано, все сказано...
Все ли? Еще недавно казалось, что остановиться нельзя. Еще один город, еще одна дорога, еще один мирный договор, еще один корабль из Эллады с черными от горя беженцами. Но сейчас понял – пора! Сделанное – сделано, хорошо ли, плохо – пусть другие рассудят. Как любят повторять лохматые и нахальные римляне: кто может, пусть сделает лучше.