Цена эмоций

В один из тихих погожих вечеров, когда в потемневшем небе уже замерцали первые звезды, из невзрачного домика, что стоял на отшибе старой Волнер-стрит, вышел невысокий мужчина средних лет в потертых джинсах, в видавшей виды рубашке навыпуск и стоптанных ботинках. Дополняла убранство мужчины потертая шляпа с засаленными полями какого-то неопределенного цвета.

Мужчину звали величественно и грозно — Лев, но он давно уже привык к невыразительному Лева. Ну не вышло из него Льва Константиновича, что ж поделаешь? Не заслужил, так и остался на всю жизнь Левой: бывший механик-космолетчик, потом бывший каторжник, а теперь… А теперь, по большому счету, никто.

Закрывая расшатанную калитку на веревочку (шпингалет давно проржавел и куда-то делся), Лева отправился вдоль улицы, держа путь на Мейдан-стрит. Бросив мимолетный взгляд на небо, вдруг поймал себя на мысли, что уж очень часто в последнее время думает о космосе, недоступном с некоторых пор. А надо было думать о более прозаичных вещах, нежели звезды. Проще говоря, надо было решить, как жить

дальше, вернее — на что, ибо все упиралось в деньги, с которыми у Левы сложились, прямо скажем, непростые отношения. Никак он не мог понять, как это они умудряются так быстро исчезать из карманов! Вот вчера, например, имелась у него вполне приличная сумма, потому что удалось-таки наконец сбагрить плохо работающий универсальный зукрийский дегустатор, найденный им еще во времена первых Походов на Свалку и оставшийся потом доживать свой век у него в сарае, благозвучно окрещенном Левой Отстойником. А уже сегодня от этих денег остался шиш да маленько, только-только, чтобы посидеть у Марка в баре, заплатив, естественно, за вход и заказав в баре самый минимум. А на что потратился? Смех! Купил носки (старые-то совсем прохудились), универсальный ключ-отвертку да несколько банок консервов у бакалейщика Грега. Хоть снова на Свалку. Но Завоз будет только завтра поутру, а с ним и конкуренты, и бродячие псы, и вонь, и местные докучливые насекомые. Или в Отстойнике все же покопаться? Есть там парочка вещей, до которых никак руки не дойдут.

Вообще и Поход, и Свалку, и Завоз, и Отстойник, и прочее, что связывало его сейчас с нынешней деятельностью, Лева про себя величал не иначе, как с большой буквы. Это после того, как и Поход, и Сбыт, и Поиск более-менее пригодных и не слишком-то изношенных Вещей приобрели для него определенный смысл и обозначили какую-то цель в жизни, когда решаешь, что можно приспособить к делу, а что, увы, уже никак, что возможно починить или отремонтировать, а что, к сожалению, надо просто выкинуть. А ремонтом заниматься он умел, ведь в бытность свою ходил механиком на межпланетниках в своем Аргунском секторе, и руки у него, как говорил бригадир, росли откуда надо. Вот и пригодилось знание предмета. Разве мог он когда-нибудь представить, что станет со временем обыкновенным старьевщиком, никчемным, в общем-то, человеком, зарабатывающим на жизнь тем, что продаст со Свалки? Но самое страшное — его затянул со временем сам процесс собирательства, потому что любое дело, которому отдаешься весь, без остатка, даже такое неблагородное и непотребное, подсознательно затягивает, более того, постепенно растворяет в себе. И одному Богу известно, во что бы он вскоре превратился, если бы у него не было одного увлечения, одной отдушины — вечернего просмотра у Марка в бар-клубе шоу-денса — самого прекрасного зрелища, какое он только видел в жизни. Да он и жил-то, собственно, теперь лишь для этого, все остальное интересовало его постольку-поскольку.

Лева опять посмотрел вверх. Звезды только-только выплескивались на небо и, как всегда, завораживали взгляд. Что у него в этой жизни осталось? Эти звезды, еще те самые танцы с кассет, что Марк демонстрировал у себя в бар-клубе. Невероятное, непостижимое зрелище. Бально-спортивные танцы, искусство с далекой Земли, необъяснимым образом получившее распространение и сумасшедшую популярность почему-то именно здесь, на окраинах сектора.

Почему и как это случилось — пусть выясняют социологи, для остальных то был просто свершившийся факт, данность, чудачество и очередной непредсказуемый зигзаг изменчивой моды, когда обычные развлечения уже как-то не прельщали, приелись и, больше того, надоели до такой степени, что человеку прямо-таки позарез требовалось что-то новенькое, неординарное, доселе невиданное, нестандартное. А спрос, как известно, всегда рождает предложения, пусть даже и такие эксклюзивные. И, как ни странно, они пришлись ко двору: вы хотели чего-то необычного, неожиданного, ласкающего взор как настоящего эстета, так и простого обывателя и в то же время дающее обоим истинное наслаждение при виде того, что может сотворить человеческое тело, отданное во власть музыки и движения? Пожалуйста, получите! Вот вам бально-спортивные танцы, полузабытое искусство с далекой Земли, наслаждайтесь!

Тогда, работая по контракту механиком на планетолете, Лева принял это искусство всей душой и сердцем, и для него в том не было ничего удивительного: а чем занять себя после изнурительных вахт на межпланетнике, когда книговизор предполагал хоть какую-то работу мысли, а думать ни о чем не хотелось? Боевики, с извечным набором одних и тех же героев и сюжетных ходов и отличающиеся друг от друга лишь названиями, осточертели до такой степени, что он швырял в голопроектор что под руку подвернется, а тут случайно увидел, как сосед смотрит м-кассету с танцующей парой, и просто остолбенел. Это было ново. Смело. Неожиданно. Но главное — красиво необычайно. До того красиво, что Лева совсем потерял голову, влюбившись без памяти в это зрелище, и продал свою душу, со всеми ее потрохами, этому волшебному искусству. А оно, в свою очередь, отплатило взаимностью, затронув в этой самой душе какие-то свои потаенные струны, разбудив в нем такие эмоции и чувства, о которых Лева и не подозревал. Его зачаровало, заворожило и пленило навсегда. Очевидно, мало иметь душу, надо, чтобы она еще и жила, и дышала.

А потом он попался с контрабандой, и все полетело коту под хвост. И зачем он только с ней связался?! На жизнь ведь хватало,

на индивидуальный голопроектор почти накопил. А как мечтал в отпуск слетать на Землю, чтобы воочию, «вживую», полюбоваться на выступление профессиональных пар! Ведь в голопроекции, пусть и очень реалистичной, многого не ощущается, та же атмосфера и обстановка, к примеру, или исходящая от пар мощная энергетика, сводящая с ума и подчиняющая себе своей неистовой силой! Да и сам хотел кое-чему научиться, а в результате — Итшийские болота, трудлагерь и срок (три местных годочка с конфискацией), отбыв который заработал пожизненную дисквалификацию. Одинокий (вырос в сиротском приюте), никому не нужный, без работы (кому нужен бывший каторжник?), он стал тем, кем стал. Одно утешало: пока они там, на Итшае, осушали эти чертовы болота, мода на танцы только-только подкатила сюда, в Аргун-сити, где он потом и стал жить, сполна рассчитавшись за свою глупость, жадность и невезение. Совершенно чуждое, вроде, его жизни искусство, а вот, поди ж ты, прикипело к нему намертво, оно просто не дало ему сойти с ума, и помогло, и спасло. Особенно там, в трудлагере, когда, замерев в оцепенении, смотрел через старенький голопроектор вместе с остальными поощренными танцпрограмму четырех-, а то и пятимесячной давности, переживая внутри все перипетии и нюансы танца. Именно внутри, ибо внешне Лева всегда оставался человеком замкнутым и нелюдимым, даже угрюмым. Внутри же у него царила гамма чувств и эмоций, которым вполне мог позавидовать и экспансивный, увлекающийся человек.

Перепрыгнув узкую канаву для сточных вод, Лева свернул за угол и чуть было не столкнулся с Захом, местным аборигеном, похожим на гигантского кузнечика с мощными длинными ногами, узким туловищем и уродливой головой богомола. Тот, вылупив фасетчатые глаза, нес огромную коробку в четырех суставчатых конечностях.

— Привет, осторожней, посторонись, как дела, и тебе того же, — выдав на ходу скороговоркой этот дежурный набор фраз, Зах запрыгал дальше, смешно выворачивая зад. Куда это он? Уж не на Свалку ли? Лева проводил его заинтересованным взглядом, профессионально прикидывая, что такого полезного может быть в коробке подобного размера. Но абориген спешил, к сожалению, не на свалку, он свернул к мисс Улби, соседке Левы, склочной и вечно чем-то недовольной старухе. Интерес тут же угас. Понятно: Зах являлся местным почтальоном, брал, как, обычно, работу на дом. Еще бы, с такими-то ногами обратно порожняком куда угодно допрыгаешь в два счета. Хоть на край света.

Несколько разочарованный, Лева двинулся дальше, сняв шляпу и завертев ее в руках. Дурная привычка. Руки постоянно должны быть чем-то заняты, в пустых ладонях ощущался какой-то зуд, и тогда он брал, что под руку подвернется. Так называемый итшийский синдром, кожная болезнь, штука не заразная, но и приятного мало. Марк, в клубе которого Лева считался завсегдатаем, вызнав эту его особенность, но не зная о причинах, ухмыляясь, прятал от него всякую мелочевку, начиная с ложек-вилок и заканчивая тарелками-солонками. Разок не углядев (это когда Лева выронил вазочку с крекетами и все, естественно, просыпал), в сердцах посоветовал купить четки, идеально, по его мнению, успокаивающие нервы. За крекеты тогда пришлось расплачиваться. Хорошо, деньги были, потому как часом ранее он продал тому же Марку разделочный нож из тигийской стали — вещь в хозяйстве нужную — пусть и с треснувшей ручкой, но острый, как бритва.

А четки — это хорошо, он и сам подумывал о чем-то подобном. Только вот на что их покупать, если концы с концами никак не сходятся? И вряд ли сойдутся в обозримом будущем: Свалка лишь кормит (да и то не досыта), а на остальное денег как не было, так и нет. Мечты о волосяных биопроцессорах (поэтому и носил эту дурацкую шляпу, чтобы хоть как-то скрыть прогрессирующую плешь) и зубных протезах (половина своих повыпала там, на Итшае) так и оставались мечтами. Эх, жизнь…

Свернув еще раз, Лева дошел до первого перекрестка. Здесь было куда оживленней и многолюдней, чем у них на улице (одно слово — задворки). Отсюда уже начинал ходить монорельс и автотакси. А если свернуть еще дальше, на Парк-авеню, то оттуда можно было разглядеть искрящуюся сферу Делантик-сити и силовой стержень орбитального лифта. А уж если с Парк-авеню повернуть на Мейдан-стрит и подняться в навесной пентхауз к Марку в клуб, где у того еще был и приличный бар с рестораном этажом ниже, но, главное, последняя модель голографа с объемным реалистичным псевдоприсутствием, то с такой высоты уже проглядывали купола Южного порта и даже угадывались приемные мачты Аргунского космопорта и серебрящиеся черточки посадочных модулей. Правда, увидеть все это можно было лишь днем, когда Сун, местное светило, плясал осколками и брызгами света на всем металлическом, пробивая вездесущую дымку смога, что всегда сопутствовала каждому большому городу, население которого исчислялось миллионами.

Лева держал путь как раз на Мейдан-стрит, к Марку. Вечером тот через голограф крутил танцпрограмму, шоу-денс с участием профессиональных исполнителей бально-спортивных танцев, и Лева спешил к ее началу, заранее предвкушая зрелище. Марк, хозяин заведения, которому Лева приносил то да се, иногда оставлял ему местечко у барной стойки. Бывший боцман линейного крейсера, тоже космолетчик, снисходительно поглядывал на бывшего космомеханика. По большому счету, ни с кем близко в городе Лева так и не сошелся, хоть и прожил тут, на Западной окраине, уже с полгода. Он был одиноким человеком, крохотным винтиком в чудовищно-громадной махине гигантского мегаполиса.