Америка о’кей

В конце ноября — декабре на юге Италии наступает горячая пора: сбор мандаринов, апельсинов, маленьких, плотных, золотистых шариков — удивительно удачного цитрусового гибрида: его кожица настолько тонка и нежна, что эти плоды едят не очищая, и во рту надолго остается ощущение мягкой свежести…

Мощные грузовики с прицепами день и ночь курсируют между огромными оранжево-желтыми рощами. Но по мере того, как деревцам возвращается их обычный весенне-зеленый

наряд, все более странный вид приобретают обочины больших и малых дорог — ровными рядами и справа, и слева вырастают похожие на стога сена холмы только что снятых фруктов, и, как только они достигают нужной высоты (которую с точностью до сантиметра рассчитывают компьютеры с заложенной в них программой минимального расхода химиката), специальные машины с брандспойтами обрушивают на них соответствующую порцию нефтеобразной жидкости, и плоды очень быстро превращаются в ядовитую, играющую на солнце всеми цветами радуги массу. Так в Италии ежегодно уничтожаются тысячи и тысячи тонн цитрусовых.

Эта чудовищная по своей внутренней аморальности картина — своеобразная «визитная карточка» современного капитализма — могла бы уже сегодня «украсить» обложку «романа будущего» — предлагаемой советскому читателю книги Джузеппе Д’Агаты «Америка о’кей».

Художественное сравнение в данном случае более чем правомерно, поскольку жизнь этой созданной писателем фантастической страны протекает среди горообразных свалок, тоже окрашенных в самые яркие тона, и главный герой «радуется этому пестрому (разноцветному) празднику счастья, веселой пышности». Вырисовывающиеся уже на первых страницах книги гротескные контуры мира пошлости и духовной пустоты — таков, по мысли Д’Агаты, неизбежный финал пути, по которому идет нынешнее западное «общество благоденствия».

Сюжет романа прост: на каком-то этапе своей империалистической экспансии Америка (разумеется, путем прямого насилия) устанавливает свое господство на половине земного шара. Политика теперь официально упразднена, у власти стоит король-папа, окруженный зловещими кардиналами с евангелическими именами, а массам удалось внушить новую религию — «добровольного» отказа от материальных благ, иными словами, выбрасывания новых вещей на свалку. Таким образом — вот в чем убийственный приговор Д’Агаты, — поощряется производство ради самого производства, а все расширяющееся потребление носит чисто символический характер.

На финальных страницах романа мы узнаем, что и в этом государстве, чьим гражданам известно всего лишь двести слов, издаются книги, миллионы книг в великолепных переплетах, но вот ветер раскрывает один из фолиантов: внутри чистые белые листы. Эта белая пустота видится автору как символ бездуховности, и метафора еще более усиливается замечанием о том, что отбросы не издают дурного запаха.

Во всей стране осталось лишь несколько настоящих книг, и владеет ими один человек — главный герой романа уродец Рикки, который то и дело перечитывает шекспировского «Ричарда III»: в этом образе он узнает себя самого и стремится во всем подражать королю-злодею. (В конечном итоге Рикки удается захватить власть. Но для чего?..)

Фантастика или гиперболизированная реальность? Политика или сатира ради сатиры? Лингвистический эксперимент и идеология или прежде всего идеология, выраженная экспериментальными языковыми средствами? Все эти отнюдь не однорядные вопросы задавались именно в связи с «Америкой о’кей». Уже тот факт, что книга привлекла внимание итальянских критиков самой различной ориентации — в печати появились десятки рецензий, комментариев, откликов, — достаточно красноречив: Джузеппе Д’Агата, верный своим творческим поискам последнего десятилетия, вновь представил произведение неординарное, настолько многоплановое, что можно говорить о нем как о романе и политическом, и сатирическом, и фантастическом, и, конечно же, идеологическом. Однако основная причина обостренного интереса к книге все-таки, видимо, не в достигнутом автором органическом сплаве сложно сочетающихся в своей сути элементов: подобных попыток эксперимента в литературе Запада 70-х — начала 80-х годов предпринималось немало — были среди них и весьма удачные.

Важное отличие новой работы Д’Агаты в общей панораме «романов будущего» определяется чрезвычайной актуальностью «Америки о’кей».

Казалось бы, всякое произведение, спроецированное в будущее, если оно отталкивается от наших сегодняшних тревог перед лицом крайне острой опасности ядерной катастрофы, уже в силу самой тематики может быть отнесено к разряду актуальных. Увы, это далеко не всегда так. Достаточно вспомнить в этой связи хотя бы сериалы английских и западногерманских фантастов, чьи книги, подхватывая мотивы Средневековья, рисуют яркие, но все же очень далекие от проблем современности картины жестоких и кровавых битв между чудом выжившими племенами, враждующими кланами и их непременными героями-суперменами, скопированными с сегодняшних Рэмбо, Джеймсов Бондов и им подобных, или же сознательно уходят еще дальше — в наполняющие ужасом истории Адамов с непременными Евами, которые бродят среди развалин мертвых городов…

Исходя из своего нравственного, глубоко гуманистического опыта, уже сейчас, сегодня не желающий мириться со все более драматичными последствиями зла, порожденного и питаемого капиталистическим обществом, Джузеппе Д’Агата создает остросоциальный, политически ангажированный памфлет, с необычайной силой разоблачающий самую сущность потребительского конфликта западной системы, оплот которой автор справедливо видит в США. Писатель, безусловно, отдает себе отчет в том, что общество запаздывает с осознанием негативных сторон реальной действительности, особенно в условиях, когда на маскировку, облагораживание, на оправдание в конечном итоге губительной сущности весьма привлекательных для обывателя стереотипов вещизма брошен гигантский аппарат буржуазных средств массовой информации. Именно в понимании «первичности материального» — истоки лингвистического эксперимента Д’Агаты, отражающего его стремление найти такие выразительные средства, которые заставляли бы читателя думать и тем самым способствовали восприятию «идеологического проекта» писателя.

«Идеологический проект» — это выражение самого Д’Агаты, который никогда не скрывал своей политической ориентации, не прятался за «чистое искусство». «Такового просто не существует, — вновь подчеркнул писатель в одном из недавних интервью. — Всякий человек, а художник тем более, — политик во всех своих поступках, в каждом жесте, в каждом слове, связывающем его с окружающим миром. Я знаю, конечно, что есть еще немало писателей, объявляющих себя „аполитичными“. Однако такая позиция, на мои взгляд, есть не что иное, как страх перед действительностью, боязнь „запачкать“ политикой продвижение своих произведений — иными словами, один из многочисленных способов самозащиты в нашей нелегкой жизни. Убежден: истинный художник должен постоянно и непременно стремиться к созданию хорошей литературы, оставаясь при этом бескомпромиссным политиком».

Итак, идеологический проект «Америки о’кей», выраженный схематично, — это задача показать в чистом виде экономическую модель капитализма на его империалистической стадии, которая сама по себе является символом аморальности, опустошающей бездуховности, невежества и насилия, изначально заключенных в этом типе общественного устройства и приобретающих все более уродливые формы по мере убыстряющегося развития производственных структур.

Все это так, но в то же время «Америка о’кей», по определению критика Франко Скалии, — «это прежде всего быстрое, непринужденное повествование, искрящееся живым юмором. Это игра — насмешливая и в то же время изысканная…»

Аналогичную точку зрения высказывает и другой маститый итальянский критик — Марио Спинелла: «Повествование, несомненно, доставляет удовольствие, несмотря на свою внутреннюю драматичность. При этом нельзя не заметить, сколь удачно выполнена ткань внутреннего соотношения между повествованием и диалогом, с одной стороны, интригой и фабулой — с другой».

Думается, что и читатель присоединится к этим оценкам, легко преодолев поначалу, может быть, несколько непривычные языковые построения, изобилующие множеством междометий и восклицаний: они-то, собственно, и составляют ядро лингвистического эксперимента.